Виктор Молотов – Друид. Том 8. Зимние травы (страница 12)

– Значит, будем пересаживать.

Я знал этот приём и делал его однажды. Тогда понял простую вещь, и с тех пор она меня выручала не раз. Живое, которому дали работу, эту работу выполняет и не рассуждает. Спорить с таким бессмысленно, ему надо предложить работу получше.

– Грач, возьми из повозки мешок с еловым лапником и ту связку зимней травы, что Варвара везла на растопку. Виктор, разгреби мне снег до земли, вон там, шагах в десяти, и обложи меня валом, чтобы не тянуло ветром.

Всё нужное лежало под рукой. Не хватало только мяса, куска той самой кабанины. Я стащил его со стола заранее: знал, что кабанину придётся исследовать.

На расчищенном пятачке я сложил гнездо: лапник, поверх зимняя трава, в середину мясо. Потом опустил обе ладони на этот ком и открылся.

Своей земли под ногами у меня не было, и леса на семь вёрст вокруг – тоже. Зато лапник был живой, трава была живой, и этого хватало. Сила пошла из меня в гнездо ровным потоком, ветки налились, хвоя потемнела и запахла летом, и посреди зимнего двора этот запах ударил в нос всем, кто стоял рядом.

Росток в груди Нефёдова дрогнул и повернулся ко мне.

– Идёт, – прошептала Варвара. – Всеволод Сергеевич, он идёт к вам.

– Пусть идёт. Держите его крепче, сейчас будет неприятно.

Серый кончик вытянулся к гнезду, качнулся и опустился в разогретую хвою. Росток выходил из груди коллекционера пядь за пядью, тем же путём, каким входил, и с лица Нефёдова понемногу сходило блаженство.

Когда последний вершок серой нити выскользнул из-под ключиц и ушёл в гнездо, коллекционер обмяк на руках у державших.

– В печь, – сказал я. – Нет, стой. Печи в доме, а туда мы не пойдём. Грач, лей масло из фонаря и поджигай прямо здесь.

Гнездо горело жарко, с треском, и в середине этого костра тонко, на самом краю слуха что-то пискнуло и стихло. Нефёдов сидел на подножке повозки, завёрнутый в шубу, и держался обеими руками за грудь.

– Барон, – проговорил он наконец, и голос у него был свой. – Я ведь всё помню. Каждое слово. Я сидел и думал, что отдам вам ваши двенадцать процентов, лишь бы вы уехали и не мешали мне тут остаться.

– Комиссию вашу вы честно заработали и без этого. Как чувствуете себя?

– Пусто в груди. И стыдно, – он поднял на меня глаза. – Что это было?

– Мы как раз идём выяснять.

Хозяева пришли звать нас обратно, когда костёр во дворе догорал.

Староста вышел из сеней в одной рубахе, без шапки и без шубы, и мороз его не смущал вовсе. За ним встали жена и обе дочери, и все четверо встали у крыльца ровным полукругом.

Грач молча положил ладонь на рукоять сабли. Я качнул головой, и он опустил руку.

– Барин, – сказал староста ласково. – Что ж вы во дворе-то стоите? Стол накрыт, печь топлена, постели готовы. Идёмте.

– Скажите мне сперва, староста, сколько вы здесь живёте?

– Всю жизнь, – ответил он с готовностью. – И отец мой тут жил, и дед.

– А зима эта у вас какой год длится?

Он открыл рот, но ничего не сказал. Улыбка на лице осталась прежняя, а глаза потухли и стали пустыми, и в этой пустоте что-то ворочалось, отыскивая ответ и не находя.

– Зима, – сказал он наконец. – Хорошая зима, барин. Снежная.

– Тятя не помнит, – подала голос старшая дочь, и голос у неё был тонкий и ровный. – И я не помню. Нас об этом раньше не спрашивали.

– Марья, – мягко сказал староста.

– А что Марья? Он же спросил, – девушка смотрела на меня, и лицо её оставалось спокойным. – Барин, вы кушать не стали. Вам надо покушать. Кто не кушает, тот уходит, а кто уходит, того он потом всё равно достаёт. Только в поле и на морозе, и это хуже. У нас тут тепло.

– Марья! – староста повернулся к дочери, и в голосе его впервые прорезалось живое. Страх.

Варвара за моим плечом задышала часто и мелко.

– Он вас держит, – сказал я. – И вы это знаете.

– Он нас кормит, – поправил староста. – Мы едим, он ест. Так заведено. Зверь сам к деревне идёт, добывать не надо, дрова не кончаются, хворать никто не хворает. Кто ж от такого уходит по своей воле, барин?

– А дети у вас в деревне за это время родились?

Он посмотрел на меня и снова замолчал. Вопрос ушёл в ту же пустоту, что и предыдущий, и ответа оттуда не пришло.

– Дочери у меня две, – сказал он наконец. – Марья и Дуня. Больше никого не надо.

– Что ж, тогда у меня к вам последний вопрос. Он у вас всегда тут был? Этот “зверь”. Или пришёл?

Тут староста ответил сразу, и глаза у него на мгновение сделались осмысленными.

– Пришёл. Я малой был, помню телегу. Приехали двое, барского вида, вежливые, и с ними ящик. Копали ночью посреди улицы у колодца, а поутру уехали и денег старосте оставили. Прежнему старосте, деду Кузьме. Он год похвалялся, что деревню осчастливили. А потом урожай пошёл такой, что все дивились. И зверь к деревне пошёл. И хворать перестали.

– Понял вас, – сказал я. – Спасибо.

– Так идёмте в дом?

– Идите сами. Мы придём чуть позже.

Они постояли ещё немного, все четверо, и ушли в сени, и дверь за ними закрылась мягко, без стука.

– Всеволод, – тихо сказал Виктор. – Их что-то использует. Их посадили, как картошку!

– Посадили, полили и собирают, – ответил я. – Пятьдесят лет уже, судя по возрасту старосты. А теперь берите фонари. Пойдём к колодцу.

Колодец стоял посреди улицы, старый, с журавлём, и вокруг него снег лежал нетронутым.

Виктор обошёл его дважды, слушая ладонью, и остановился в трёх шагах.

– Здесь, – сказал он. – Прямо под нами, глубоко. Узел с избу размером. От него всё и расходится. Копать?

– Вскрывай. Только не яму, а разрез, и держи стенки. Мне нужно достать до него руками, а лезть в дыру, из которой не выберешься, я не хочу.

Земля разошлась медленно, двумя ровными стенками, и между ними открылся спуск. Виктор вёл его наклонно, ступенями, и породу по краям сжимал так, что она темнела и звенела под сапогом. Мы спустились втроём, с фонарями: я, Виктор и Варвара с корзиной. Грач остался наверху у выхода с приказом никого не пускать к разрезу и самому туда не смотреть.

На глубине двух саженей фонари осветили стену.

Он был перед нами, во всю ширину разреза.

Серая волокнистая масса заполняла всё пространство перед нами и уходила во тьму в обе стороны. Она состояла из жгутов толщиной в человеческую руку, свитых между собой в плотное тело, и по этим жгутам, под тонкой шкурой медленно перекатывалось тусклое движение. От тела во все стороны отходили нити, тысячи нитей, и уходили вверх, к домам. Внизу было тепло и пахло сладко, и запах этот был мне знаком по оранжерее в разгар цветения.

– Житень всемогущий, – выдохнула Варвара. – Оно дышит.

– Оно растёт. Дышать ему нечем.

Я снял перчатку и положил ладонь на серый жгут.

Разум в нём был, но принадлежал растению, только увеличенному многократно. Мыслей там не водилось, были одни нужды. Оно хотело есть и хотело расти без остановки. Ещё оно хотело, чтобы те, кто наверху, оставались там же живыми, потому что мёртвые не кормят. Больше в нём не было ничего, и от этой простоты делалось особенно тошно.

Меня оно при этом совсем не боялось. Оно меня узнало и обрадовалось, потому что почувствовало во мне той же пищи куда больше, чем во всех четверых в доме старосты.

– Оно тянется к тебе, – сдавленно сказал Виктор. – Всеволод, отойди.

– Не отойду. Слушайте оба и запоминайте, повторять не буду. Это растение. Огромное, старое и жадное, но растение. Резать его бесполезно: оно отрастёт. Выжигать нельзя: над нами двадцать дворов, и в каждом люди, связанные с ним этими нитями. Значит, будем действовать по-другому.

– Как? – Варвара прижимала корзину к груди.

– Оно всю жизнь мечтало наесться досыта, – сказал я. – Вот я его и накормлю.

Виктор понял первым и выругался сквозь зубы.

– Ты его перекормишь.

– Я его заставлю расти. Всякое растение растёт, пока есть еда, и остановиться само не может: такой у него порядок. А сейчас над ним декабрь и мороз в пятнадцать градусов. Виктор, твоя работа: как только я начну, откроешь ему дорогу наверх. Разрежь породу отсюда до поверхности, широко, и уведи стенки в стороны, чтобы ничего не мешало. Пусть идёт вверх, к воздуху. Варвара, ты наверху при Граче. Как увидите, что из земли полезло, отгоняйте лошадей к околице и близко не подходите.