Виктор Молотов – Друид. Том 8. Зимние травы (страница 11)

– До оттепели?

– А куда вам спешить? – сказал он просто и тепло улыбнулся.

Дочери его подавали и уносили, и ни одна из них не подняла глаз на приезжих. Жена старосты двигалась ровно и медленно, и за весь ужин она ни разу не обернулась к столу и не сказала ни слова. В доме вообще было тихо, и тишина эта была не деревенская: ни собаки во дворе, ни кошки под лавкой.

Всё это было настолько странным, что я решил посмотреть лекарским зрением ещё раз. Опустил глаза к столу, чтобы не встречаться взглядом с хозяином, и осмотрел горницу.

И увидел то, что мне совершенно не понравилось.

От старосты и от всей его семьи вниз уходили нити. Тонкие, серые, они начинались у сердца и шли сквозь половицы в землю под домом, и по ним медленно, толчками, что-то поднималось снизу и что-то уходило вниз.

Четыре человека были в этой горнице, и все были привязаны к тому, что лежало под этим домом. Это был не паразит. Скорее хозяин. Земля здесь держала своих людей на привязи и кормила их, а они кормили её.

А потом я перевёл зрение на Нефёдова, и у него, из-под расстёгнутого сюртука, из самой груди вниз уже тянулся тонкий серый росток. Совсем короткий, в палец длиной, и до пола он ещё не достал.

– Надо уходить, – сказал я, повернувшись к Варваре.

В этот момент Нефёдов, обгладывавший кабанью ногу, положил её на тарелку, вытер пальцы и поднялся с кружкой кваса в руке.

– Так вот, друзья, – громко и тепло сказал он. – Я хочу выпить за этот дом. За хозяев, за стол, за то, что здесь так хорошо. Я много ездил, барон, и нигде мне не было так покойно. Знаете, что я решил? Останусь здесь. Навсегда!

Глава 6

Нефёдов стоял с кружкой в руке и улыбался всем за столом.

За те три дня, что мы тряслись по зимним дорогам, я успел изучить его улыбки. Была торговая, была светская, была та, которой он прикрывал скуку. Эта не походила ни на одну из них. Человек с таким лицом только что нашёл дом, который искал всю жизнь, и не понимал, отчего не обрёл его раньше.

– Прекрасное решение, Николай Семёнович, – сказал я и поднял свою кружку с квасом. – Место здесь и правда спокойное.

Варвара рядом со мной не шевельнулась, только пальцы её на коленях сжались в кулаки. Виктор медленно опустил на стол недоеденный кусок пирога.

– Вот! – Нефёдов повернулся ко мне всем корпусом, и в голосе его прозвучало торжество. – Вот отчего я вас, барон, всегда уважал. Другой бы принялся отговаривать, суетиться, поминать дела. А вы понимаете.

– Понимаю. Только сперва надо дела и закончить, иначе какой же вы хозяин своего слова?

Староста поднял голову от своей тарелки и посмотрел на меня спокойно, доброжелательно и без всякой тревоги, и в глазах его не было ничего живого.

– Какие же у вас дела на ночь глядя, барин? – спросил он.

– Хозяйские. Лошади не поены, повозки под снегом, в одной из них склянки с настойками, которые на морозе трескаются. Николай Семёнович, вы человек в дороге бывалый, скажите: можно ли бросать сундук в чужом дворе на ночь?

Нефёдов моргнул и медленно потёр переносицу тыльной стороной ладони. Слово «сундук» дошло до него быстрее прочих, и рука его сама поползла к груди, где под сюртуком висел ключ.

– Сундук нельзя, – признал он неохотно.

– Стало быть, идёмте. Внесём вещи, распряжём лошадей и вернёмся к столу. Хозяева подождут четверть часа, тут и говорить не о чем.

– Подождём, – согласился староста. – Куда ж нам спешить.

Он сказал это ласково, и от этого у меня по затылку прошёл холод. Я поднялся первым, подал руку Варваре и пошёл к двери, не оглядываясь, чтобы никто не увидел моего лица.

Виктор нагнал нас уже в тёмных сенях. Нефёдов вышел последним, оборачиваясь на тёплый свет горницы, и двое его людей потянулись за ним тяжело и медленно.

Дверь за нашими спинами затворилась мягко и без стука.

Мороз ударил в лицо, и я вдохнул его полной грудью. Двор лежал под чистым синим снегом, у ворот темнели наши повозки, и от лошадей поднимался пар. Грач стоял у передней с ведром в руке и смотрел на нас поверх лошадиной спины.

– Грач. Ты ел в доме?

– Никак нет, – он поставил ведро. – Мы с Прошкой лошадей обхаживали. Хлеб свой доели с утра.

– Хорошо. Виктор?

– Пирог взял, отломил и положил обратно, – он потёр шрам над бровью. – Не пошёл он мне, Всеволод. Запах у него неправильный, я сразу подметил.

– Варвара?

– Я даже кваса не пила, – она смотрела в землю и растирала ладони одна о другую. – Всеволод Сергеевич, у них тут дом на четверых, а стол на пятнадцать человек. И утка горячая. Её ставить надо было с полудня, а мы свернули сюда полчаса назад по прихоти Николая Семёновича.

– Ели двое его людей и он сам. Больше никто.

– Что вы такое говорите, барон? – Нефёдов стоял посреди двора без шапки и хлопал глазами. – Что значит ели? Ужин был превосходный. Знаете, я вот думаю: к чему нам эти повозки? Продадим их старосте, деньги ему пригодятся, а мы...

Договорить я ему не дал. Взял за плечо, развернул к свету из окна и раскрыл на нём сюртук.

Второе зрение я держал открытым с той минуты, как встал из-за стола.

Из груди Нефёдова, на ментальном уровне, из точки чуть ниже ключиц, вниз уходил серый росток. За те минуты, что мы шли из горницы во двор, он вытянулся вдвое и дошёл коллекционеру до колена. Кончик его слепо шарил в воздухе и тянулся к снегу, к земле, и до неё оставалось всего с ладонь.

– Грач, Виктор, держите его, – сказал я. – Крепко.

***

Двор я осматривал бегом, потому что у меня оставались считанные минуты.

Деревня лежала под снегом мёртвая и как будто уютная. В два десятка дворов, все избы целы, ставни на месте, у заборов сложены поленницы. Из каждой трубы шёл ровный домашний дым, и ни один сугроб от улицы до крыльца не был тронут ногой.

Я проходил вдоль домов и заглядывал в окна.

В первом за столом сидела семья и ужинала. Во втором старуха вязала у печи, и спицы ходили спокойно. В третьем мужик чинил сбрую при лучине. Всё это выглядело до того обыкновенно, что за первым же поворотом улицы я поймал себя на желании постучать и попроситься на ночлег.

А потом я посмотрел вторым зрением, и вся деревня сразу стала другой.

Из каждого дома в землю уходили серые нити. От сидящих за столом, от старухи со спицами, от мужика со сбруей. Они шли вниз сквозь половицы, вглубь, под снег, и там, под деревней, сходились. Шли они с расчётом: от крайних домов длинные, от средних короткие, и все до единой стягивались в одну точку под серединой улицы.

По этим нитям всё время шло движение. Вверх поднималось редкими толчками что-то тусклое, вниз уходило гуще и чаще, и разницу можно было уловить даже без второго зрения.

Люди в этих домах давно уже не жили. Они кормили собой своего хозяина.

– Виктор! – позвал я, вернувшись к воротам двора старосты. – Слушай землю.

Он присел на корточки, стянул рукавицу и вдавил ладонь в снег до самой мёрзлой земли.

– Есть, – сказал он через минуту, не поднимаясь. – Слоями идёт, Всеволод. Сверху мерзлота, обычная. А ниже, саженях в двух, тепло. И оно не каменное. Порода вокруг холодная, а внутри неё сеть, и она тёплая, живая. Идёт от дома к дому во все стороны и сходится к середине улицы. Там узел, и он большой. Я такого никогда не слышал.

– Дерево? – спросила Варвара.

– Не дерево, – ответил я раньше Виктора. В растениях разбирался лучше него. – Дерево я узнал бы сразу. Корни у дерева ищут воду и свет, а эти ищут людей. И греется оно не от солнца, а от того, что берёт по нитям.

– Всеволод Сергеевич, – Варвара подняла на меня глаза. – А эта штука... Она разумная?

Отвечать я не стал, потому что у повозок закричал Прошка.

Нефёдов вырывался из двух пар рук. Он не бился и не орал, а вежливо и настойчиво объяснял двум держащим его мужикам, что они не понимают своего счастья, что дом тёплый, стол богатый, и в этом самом доме он наконец отдохнёт от дорог, аукционов и вечной погони за чужими вещами. Голос у него был свой, а слова чужие. Серый росток дотянулся до снега и лёг на него концом, шаря по насту.

– Варвара, рвотное, – сказал я. – Самое сильное, какое есть.

– Есть с чемерицей, – она уже лезла в корзину. – Только оно жестокое, Всеволод Сергеевич. Человека выворачивает наизнанку.

– Значит, вывернет.

Возились мы вдвоём у задней повозки на ветру при двух фонарях.

Рвотное подействовало быстро, и подробностей этой четверти часа Нефёдову я решил потом не пересказывать. Из него вышло всё, что он съел за столом старосты, и Варвара стояла над ним со склянкой и заставляла пить ещё, пока не пошла чистая вода.

Росток от этого никуда не делся из его груди. Он побледнел и стал тоньше, но держался в груди коллекционера цепко, и слепой кончик его снова пополз к земле.

– Не берёт, – Варвара вытерла руки снегом. – Половина ушла, а половина уже проросла в него.