Виктор Молотов – Друид. Том 8. Зимние травы (страница 14)

Я опустился на колени, взял сухую руку старухи и привязал её к себе.

Толчок прошёл через грудь и осел где-то за грудиной, и с этой минуты в моей жизни появился ещё один пункт расхода, постоянный и без срока. Старуха сделала глубокий вдох, потом ещё один, и веки её дрогнули.

Валерьян за такое устроил бы мне разнос на весь дом. Но дед был в четырёх днях пути, и спорить со мной было некому. На столь большие расстояния призрак путешествовать не способен. Ему лучше всего на родовой земле.

***

К полудню в двух избах ожили все семнадцать. Просыпались по-разному, и первым делом каждый спрашивал год.

Староста сел на полу, оглядел горницу и беззвучно заплакал, вытирая лицо ладонью. Ему было под шестьдесят, и последние пятьдесят из них он прожил в одном дне.

Хуже всех эта ночь обошлась с Марьей.

Она уснула девушкой шестнадцати лет, а проснулась женщиной сорока с лишним, и это случилось за одну ночь. Варвара сидела с ней два часа, держала за руки и объясняла заново, спокойно, не повышая голоса. Мать свою дочь при этом не узнала вовсе. Дочь узнала мать и не смогла с ней говорить.

Дуня, младшая, попала в ловушку всего четыре года назад и повзрослела всего до двадцати.

– Барин, – спросила она меня на крыльце. – А это лечится?

– Нет, – сказал я. – Не лечится. Вы прожили эти годы, просто не заметили их.

Дальше пошла работа, которую я умею делать лучше всего.

Деревню бросать было нельзя, потому что якоря стояли на здешних елях, и увезти людей отсюда значило оборвать нити. Значит, деревня оставалась на месте до весны, а к весне я собирался придумать, как переносить якоря на новые деревья.

Двое людей Нефёдова оставались тут за старших с деньгами и с приказом закупить хлеб и соль в ближайшем селе. Я проверил обоих вторым зрением; корни у них были короткие, не успели укорениться, рвотное и последующая гибель растения сняли заражение.

Виктор поднял и утеплил землю под тремя избами, чтобы семнадцать человек прожили зиму в тепле и не топили лишнего. Письма ушли волостному правлению и становому приставу, и в них было ровно столько правды, сколько казённая бумага способна переварить: мор неизвестного происхождения, деревня на карантине, расходы принимает на себя барон Дубровский.

Ящик с клеймом я убрал в дорожный сундук.

Выехали мы после полудня, потеряв почти сутки, и Нефёдов долго молчал, глядя в окно повозки.

– Барон, – сказал он наконец. – Я вам вчера сказал, что должен. Так вот – ошибся. Я вам должен теперь вдвое.

Про княжеский дом он заговорил ближе к вечеру, и договорил то, о чём замолчал вчера.

– Разбирались многие господа, почему княжич, к которому мы едем, слёг. Но причины не нашли никакой, – сказал он. – Однако есть одна деталь, и о ней в доме не говорят вслух. В спальне у него держится запах.

– Какой?

– Сладкий, – Нефёдов поморщился. – Цветочный, густой, до тошноты. Третий год держится. Цветов в комнате нет и не было, зимний сад в другом крыле. Окна моют, полы скоблят, стены белили дважды. Запах остаётся. Прислуга шепчется, что это душа его так пахнет, а маги говорят, что прислуга любит выдумывать то, чего не понимает.

Я смотрел в чёрное окно и вспоминал, чем пахло под колодцем на глубине двух саженей.

– Николай Семёнович, за год до того, как он уснул, в доме кто-нибудь гостил?

Нефёдов повернулся ко мне очень медленно и без улыбки.

– Гостил, – сказал он. – Осенью. Вежливый господин из Петербурга, по делу о лесных наделах. Прожил три дня, был приветлив со всеми и оставил Мише подарок на именины, – он помолчал. – Барон, вы меня сейчас пугаете сильнее, чем та деревня. К чему эти вопросы?

– Скоро узнаете, – коротко ответил я.

***

Усадьба князя Радомирского стояла в семи верстах от тракта и третий год жила как в осаде.

Ворота нам открыли далеко не сразу и не с первого стука. Шторы на окнах второго этажа были задёрнуты все до единой, снег во дворе лежал чистый, и по нему было видно, что гостей тут не бывает.

Пётр Илларионович Радомирский принял нас в кабинете стоя и садиться даже не предложил.

Ему было под шестьдесят, и держался он прямо, а лицо у него было таким, словно он три года подряд каждое утро проверяет, дышит ли ещё его сын. Я такие гримасы видел в санатории у родственников безнадёжных и научился по ним читать многое.

– Николай Семёнович, – сказал князь. – Вы просили о встрече по неотложному делу, и я вас принял, потому что вы никогда меня не обманывали. Кто этот человек?

Нефёдов взял первый вопрос на себя, по нашему уговору, и справился блестяще.

Говорил он добрую четверть часа без передышки. Про баронство под Волгином, про санаторий с водолечением и соляной пещерой, про отставного полковника, которого столичные светила списали, а мы подняли на ноги. А также про тех, кого вылечили от искряницы. Он назвал три фамилии, которые князь знал лично, и после третьей фамилии Радомирский впервые посмотрел на меня.

– Второй вопрос, – сказал он. – Почему вы, барон, а не из столицы? У меня их перебывало четверо, и каждый был лучшим в своём деле.

– Потому что они искали болезнь, – ответил я.

– И не нашли.

– И не могли найти. Ваше сиятельство, я скажу коротко и не в утешение. В теле вашего сына болезни нет. Её там нет с самого начала, и все четверо ваших светил сказали вам правду: тело здорово. Вот только они на этом остановились, а я не остановлюсь, потому что вопрос стоит по-другому. Не что с ним, а кто с ним это сделал.

В кабинете после этого сделалось очень тихо.

Князь смотрел на меня и молчал, и я видел, как в нём ворочается то, что он три года держал под замком.

– Продолжайте, – сказал он.

– Мне нужно его осмотреть. После осмотра я скажу вам, что вижу, без утайки. Если вам нужно утешение, я развернусь и уеду прямо сейчас, потому что утешать я не умею и не берусь.

– Уже сыт по горло утешениями, – Радомирский поднял руку и потёр висок. – Хорошо. Только сперва вы кое-что мне покажете. Вы врач, барон, и с моим сыном будете работать руками. Прежде чем я пущу к нему очередного незнакомца, я хочу увидеть, что эти руки умеют.

– Разумно, – согласился я. – Кого лечим?

Князь молча дёрнул шнур звонка у стола.

Осипа Тарасовича Гвоздева ввели под руки, и он этого стеснялся.

Ему было лет сорок пять. Маг жизни, из тех, кого нанимают в богатые дома посменно и держат до полного износа. Три года он через день ложился рядом с княжичем и гонял чужую кровь чужой же силой – без отдыха, до полного истощения.

– Полгода назад слёг, – сказал князь. – Держу его в доме, потому что выбросить человека, который сжёг себя за моего сына, не могу. Столичные уже смотрели. Сказали, что каналы выжжены и восстановлению не подлежат. Если вы, барон, сумеете хоть что-то, я поверю вам и во всём остальном.

Гвоздева усадили в глубокое кресло у окна. Руки у него лежали на подлокотниках плетьми, пальцы подрагивали мелко и часто.

– Рубаху расстегните, Осип Тарасович, – сказал я. – Будет неприятно, но недолго. Кричать можно.

– Да я привык, барин, – он усмехнулся серым лицом. – Три года вон кричал молча.

Я положил ладони ему на грудь и проник вторым зрением внутрь.

Картина открылась мне вполне понятной и зловещей. Источник у него сидел на месте и работал вполсилы. А каналы, по которым сила должна была идти к рукам, стояли забитые.

Столичные светила не соврали ему. Обычным целительством восстановлению они не подлежали.

Зато я третий месяц имел дело с телом, у которого каналы пробивал заново проснувшийся источник, и знал теперь про эти русла кое-что, чего не написано ни в одном учебнике империи.

– Осип Тарасович, вопрос по делу. Больно вам сейчас где?

– В плечах, – он подумал. – И под ложечкой. Будто там узел завязали.

– Значит, там и стоит пробка. Терпите.

Пробивать спёкшиеся каналы силой означало сжечь то, что осталось. Я пошёл другим путём и повёл в него жизнь, ту самую, которой в этом человеке недоставало три года. Ткани отозвались первыми, следом начали отпускать спёкшиеся стенки каналов, и в них снова появилась влага.

Дальше я не стал ничего пробивать вовсе. Подвёл жизнь к его источнику и подтолкнул его к работе.

Сила пошла по руслам сама, медленно, нащупывая дорогу, и там, где натыкалась на пробку, я подводил живое с обеих сторон и размягчал стенки, пока она не проходила.

Гвоздев молчал и терпел добрых двадцать минут. На двадцать первой он застонал сквозь зубы и вцепился в подлокотники.

– Плечи, – выдавил он. – Великий Житень, плечи горят!

– Горят – значит идёт. Ещё немного.