Виктор Молотов – Друид. Том 5. Дикие Чащи (страница 10)

– Погоди, Витя, – не оборачиваясь, ответил я. – Пусть сам выберет. Видишь корни под полом, старик? – я указал взглядом на угол, где из щелей выползали древесные жилы. – Лес меня слушается. И поверь, он знает, что здесь творится, лучше меня самого. Я попрошу, и он сделает то, что велю. Ни ружья, ни ножи ему для этого не понадобятся. Так что выбирай быстро. Будешь тянуть время – станет только хуже.

Старик долго смотрел на корни. Грудь его поднялась и опала в тяжёлом вздохе.

– Эх, барон, барон, – он покачал головой. – Молодой ты ещё. Думаешь, всё на свете деревьями своими решишь?

И следом сделал то, чего мы с охотниками меньше всего ожидали.

Щёлкнул пальцами.

В следующий миг лавка передо мной опустела. Старик просто перестал существовать, будто его перед нами никогда и не было. Воздух у двери дрогнул, и за спиной у Славы метнулась тень, рванула к выходу. Я ещё не успел понять, что вижу, но тело уже сработало на чистых рефлексах.

Однако лес успел раньше меня.

Ветви, которые я заранее подвёл к окошку и порогу, хлестнули внутрь сквозь щели, перекрыли дверной проём и оплели фигуру. Человек дёрнулся, забился в путах, но древесные жгуты держали его крепко, прижали к косяку.

Тут-то и выяснилось, что всё происходящее было не более чем иллюзией.

“Старик” предстал перед нами в своём истинном обличии.

Седина, борода, тулуп, дряхлое скрюченное тело. Всё это сошло, как мокрая краска под дождём. У двери, спутанный ветвями, стоял мужчина лет тридцати пяти. Тёмные волосы, жёсткое лицо, городское пальто, совсем не по лесу. Молодой, крепкий, с цепким и злым взглядом.

– Чёрт, – выдохнул Слава и отшатнулся, едва не выронив нож. – Барин, он же только что…

Виктор вскинул винтовку, но стрелять не стал, только повёл стволом, держа незнакомца на прицеле.

– Стой смирно, – процедил он. – Дёрнешься, и я проверю, обманешь ты пулю или нет.

Признаюсь, я и сам на мгновение опешил.

Маг иллюзий. Вот оно что. Не глаза мне отвёл, а целиком слепил себе чужую оболочку, от седой головы до старческих рук. Городской человек привёл нас к лесной сторожке. Следы оставлял топорные, неумелые, как подметил Слава совсем недавно. Так ещё и эти камни, которых в нашем уезде не достать. Всё это сложилось у меня в одну картинку, и она мне совсем не понравилась.

– Любопытно, – протянул я, разглядывая пленника. – А ведь деревья тебя раскусили раньше меня. Им всё равно, какое у тебя лицо. Иллюзией кору не обманешь.

– Снимите это с меня! – процедил он, дёргая плечом. Древесные жгуты намертво оплели тело обманщика.

– Сначала имя.

– А то что? Убьёшь? – он криво усмехнулся. – Грозился уже!

– Имя, – повторил я.

Он молчал, играл желваками. Я попросил лес чуть сжать петлю на его груди. Не до боли, а до ясного понимания, кто здесь распоряжается. Ветвь натянулась, и пленник коротко выдохнул сквозь зубы.

– Захар, – выдавил он наконец. – Захар Дмитриевич. Тумалин.

В избушке стало очень тихо. Только котелок над очагом булькал да потрескивали угли. У меня по спине пробежал холодок. Я даже не сразу понял: моё тело так отреагировало или лес отозвался на знакомое имя?

– Тумалин, – повторил Виктор, и в голосе его прорезалась злость. – Барин, это ж родня того упыря. Который в подвале людей держал!

– Брат, – сказал я, не сводя глаз с пленника. – Братом ты покойному Андрею Дмитриевичу приходишься. Верно?

– Младший, – он криво усмехнулся, но усмешка вышла больная. – Хотя по бумагам мне эта земля и не принадлежит. Мы с Андреем рассорились так, что я прав на наследство лишился подчистую. Уехал в Саратов, жил себе тихо, не поминал ни брата, ни эти проклятые места. А как прознал, что братец мой на собственном балконе закачался…

Он скользнул по мне тяжёлым взглядом и не договорил.

– Так и вернулся, – закончил я за него.

– А что мне было, по-твоему, в Саратове сидеть? – он дёрнул плечом, насколько позволяли путы. – Земля-то пока ничья. Графу Бойкову отписана временно, под пригляд. А кому достанется насовсем, ещё решать будут на собрании. Вот я и подумал, отчего бы законному Тумалину не поучаствовать в делёжке. Кровь моя на этой земле! Что бы там в бумагах ни писали.

Я слушал и складывал куски, как бывало делал это в прошлом с разрозненными пунктами чужого договора. Сейчас земли Тумалина под временным присмотром Бойкова, моего же сюзерена. Законного хозяина нет. Претендентов, надо думать, несколько. И один из них стоит сейчас передо мной, спутанный ветвями. И ворует, зараза, чужих крестьян ментальными камнями!

– Поучаствовать, – повторил я. – Воруя людей с моихземель? Своеобразная заявка на наследство, ничего не скажешь.

– Вы думаете, мой брат был просто сумасшедшим, – Захар будто не услышал мой комментарий. Голос его осип, потерял злость. – Кровожадным ублюдком, который держал людей в подвале забавы ради. Так вот, барон, в этом вы правы. Андрей был дрянью, каких поискать. Он убивал и радовался этому. Я его за то всю жизнь и ненавидел, ещё мальчишкой терпеть не мог. Но людей он морил не только потому, что ему это нравилось.

– А почему ещё?

Он опустил голову. Жгуты держали его за плечи, и оттого казалось, что он кланяется.

– В этом лесу живёт существо, – проговорил он глухо. – Дух или… что-то иное. Мы сами толком не знаем, что это. Древнее, старше нашего рода. И оно требует жертв. Постоянно, по сроку. Тумалины маются с ним из поколения в поколение и молчат, потому что стоит проболтаться, и оно первым делом сожрёт тебя самого.

– Брешет, – не выдержал Виктор. – Барин, не слушайте вы его. Сказку складывает, чтоб шкуру свою спасти.

– Сказку? – Захар вскинул голову, его глаза полыхнули от гнева. – Ты, охотник, в этот лес ночью сунься, тогда и поговорим, кто сказки рассказывает. Я бы и рад брехать. Брехать спокойнее, чем правду эту носить.

Я смотрел ему в лицо и пытался понять, врёт или нет. На враньё было не похоже. Слишком уж буднично он говорил о чудовище, без надрыва.

– И ты решил продолжить семейное ремесло, – сказал я. – С чужих земель теперь воруешь. Со своих воровать несподручно, верно? Свои крестьяне тебе ещё пригодятся, когда землю получишь.

– Сообразительный, – без улыбки отозвался Захар. – Да, барон. Своих беречь надо. А ваши… Не обессудьте. Ничего личного тут нет, одна нужда.

– Нужда, – хмыкнул я. – Двух живых людей в нору к твари оттащить, это у тебя нуждой зовётся?

– А у вас как зовётся, когда вы скотину на убой ведёте? – он прищурился. – Тоже ведь живая. Тоже мычит.

– Люди тебе не скотина.

– Для твари нет разницы, – тихо сказал он. – И в этом вся беда.

Картина прояснялась и нравилась мне всё меньше. В двух часах ходу от моего особняка, от санатория, от Васильевки, сидело в норе нечто, что требовало человеческого мяса по расписанию. И сидело давно. Прежний хозяин кормил его тихо, не вынося сор из избы, а теперь эстафету подхватил младший брат.

– Убить его пробовали? – спросил я.

– Деды наши пробовали. И прадеды, – Захар коротко мотнул головой. – Чем кончилось, в семейных бумагах писать не любят. Знаю только, что после той попытки в роду нашем три года хоронили людей больше, чем рождалось. Это существо сильнее всего, что я видел. С ним не воюют, барон. Ему служат. Кормят по сроку и оно сидит смирно в своей пещере. Других путей нет, уж поверьте тому, кто всю родню на этом схоронил.

Я молча переваривал услышанное. Знаю я такую манеру поведения, на людях это неоднократно повидал. Понимаю, как устроено мышление этого существа. Берёт свою долю стабильно, не зарывается и сидит спокойно. Стоит задержать “выплату”, и спокойствие заканчивается очень быстро. Чудовище в норе действует как рэкетир. А с этой породой я умею разговаривать!

– Мне твои семейные предания без разницы, – сказал я наконец. – Давай сюда моих людей. Старуху и парня. Чудовище – твоя забота, не моя.

– В том и беда, барон, – Захар растерялся. – Если я отдам вам этих двоих, то нарушу срок. А ОНО мне этого не простит. Догадываетесь, что случится?

Он выдержал паузу.

– Рассказывай, – сухо ответил я.

– Сейчас оно сыто ожиданием, ждёт обещанное и терпит. Но если жертвы не будет в положенный час, через малое время оно выйдет само. И тогда ему станет всё равно, чьи это люди и где чья межа. Оно пойдёт собирать само. Деревнями, барон. Васильевку вашу вырежет под корень, а после и за санаторий ваш хвалёный примется. И за всё, до чего дотянется. Двоих спасёте, сотню положите. Вот вам и весь расклад.

Виктор за спиной выругался сквозь зубы, коротко и грязно. Слава побледнел и перекрестился.

Вот теперь я окончательно понял, перед каким выбором мне придётся встать.

С одной стороны, двое моих людей. Старуха Глафира, что доила корову для Тишь, и кузнецов сын Гришка. Бросить их я не могу. Приносить человека в жертву твари ради своего покоя я не стал бы ни в прошлой жизни, ни в этой.

С другой стороны, если Захар не врёт, спасение двоих оборачивается гибелью десятков. Может, даже сотен. И не важно, на моей земле или на чужой. Цифра выходит несопоставимая, и любой управленец, глядя на такой выбор, сказал бы, что двумя придётся пожертвовать ради многих.

Любой, но не тот, кто прошёл школу настоящих переговоров. Я усвоил одно железное правило. Когда тебе подсовывают выбор из двух плохих вариантов, нельзя хвататься ни за один, пока не нашёл третий. Тебя загоняют в рамки, а в рамках всегда проигрываешь.