Виктор Мари Гюго – Ган Исландец (страница 1)
Гюго Виктор
Ган Исландец
© ООО «Издательство АСТ», 2026
Часть I
Глава I
– Вот до чего доводит любовь, сосед Ниэль! Бедняжка Гут Стерсен не лежала бы теперь на этой большой черной плите, как морская звезда, забытая отливом на отмели, если бы заботилась только о починке челнока и ветхих сетей своего отца. Да утешит святой Усуф[1] нашего старого товарища в постигшем его несчастье!
– Да и жених ее, – подхватил чей-то пронзительный дрожащий голос, – этот красавец Жиль Стадт, не лежал бы тут рядом с ней, если бы вместо того, чтобы волочиться за богатством в проклятых рудниках Рерааса, качал люльку маленького брата под закоптелой кровлей своей хижины.
– Э! Матушка Олли, твоя память стареет вместе с тобой, – возразил сосед Ниэль, к которому обращена была первая речь. – У Жиля никогда не было брата и тем труднее бедной вдове Стадт переносить свое горе. Хижина ее теперь совсем осиротела, и взоры матери, в поисках утешения в небе, будут встречать лишь ветхую кровлю, под которой висит опустевшая люлька сына, в цвете лет простившегося с жизнью.
– Несчастная мать! – вздохнула старая Олли. – А парень сам виноват: зачем понесло его в Рераасские рудокопи?
– Право, – сказал Ниэль, – эти адские рудники берут с нас по человеку за каждый аскалон меди. Не так ли, кум Брааль?
– Рудокопы – это безумный народ, – ответил рыбак. – Чтобы жить, рыба не должна покидать воды, а человеку не след спускаться в недра земли.
– Но что, если работа в рудниках нужна была Жилю Стадту, чтобы сыграть свадьбу с своей невестой? – заметил из толпы молодой парень.
– Э, – прервала его Олли, – разве можно подвергать жизнь свою опасности ради страсти, которая не стоит такой жертвы. Нечего сказать: славное брачное ложе доставил Жиль своей возлюбленной!
– Значит, девушка утопилась с отчаяния, узнав о смерти своего жениха? – осведомился другой любопытный.
– Что за вздор! – грубо закричал какой-то солдат, расталкивая толпу. – Я хорошо знаю эту девочку, она действительно была помолвлена с молодым рудокопом, придавленным при обвале скалы в шахтах Сторваадсгрубе, близ Рерааса. Но она также была любовницей одного из моих товарищей, и когда третьего дня она тайком отправилась в Мункгольм отпраздновать со своим дружком смерть жениха, лодка ее наткнулась на подводный камень, и Гут утонула.
Смешанный шум голосов поднялся в толпе. «Врешь, служба!» – кричали старухи; молодежь молчала, а сосед Ниэль ехидно напомнил рыбаку Браалю свое глубокомысленное изречение: «Вот до чего доводит любовь!» Солдат, не на шутку раздраженный сварливым бабьем, уже послал ему название «старые ведьмы кираготской пещеры»: оскорбительное, с которым трудно было безропотно примириться, – как вдруг повелительный грубый голос, закричавший: «Тише, тише, болтуны!» – положил конец препирательствам.
Все смолкло подобно тому, как при крике петуха водворяется тишина в среде раскудахтавшихся кур.
Прежде чем продолжить наш рассказ, не лишне будет описать место, где происходила вышеописанная сцена. Читатель, без сомнения, уже догадался, что мы в одном из тех зданий, которые человеколюбие и общественное призрение посвящает для последнего приюта безвестных трупов, по большей части самоубийц, жизнь которых не богата была красными днями.
Здесь безучастно толпятся любопытные: холодные зеваки или сердобольные, но часто безутешные друзья и родные, которым долгая невыносимая неизвестность оставила эту последнюю горькую надежду.
В эпоху давно минувшую, в стране мало цивилизованной, куда мы переносим читателя, еще и не помышляли превращать эти убежища в вычурно-мрачные памятники, как то делают теперь наши столицы, блещущие золотом и грязью. Солнечные лучи не проникали туда и, скользя по артистически украшенному своду, не освещали ряда возвышений, изголовья которых готовят как бы для сна. Если отворялась дверь сторожки, взор, утомленный зрелищем голых изуродованных трупов, не мог отдохнуть, как в наше время, на изящной мебели и резвящихся детях.
Смерть являлась здесь во всей своей отвратительной наготе, во всем ужасе: тогда не пытались еще украшать полуистлевшие скелеты лентами и саванами.
Помещение, в котором происходила вышеописанная сцена, было обширно, а парившая в нем темнота придавала ему еще более фантастические размеры. Дневной свет проникал туда лишь через низенькую четырехугольную дверь, которая вела к Дронтгеймской пристани, да в отверстие, вырубленное топором в потолке, откуда, смотря по времени года, падали дождь, град или снег на трупы, расположенные как раз против отверстия.
Железная балюстрада высотой по грудь взрослого делила это помещение во всю ширину. В переднее отделение через вышеупомянутую четырехугольную дверь входили посетители, в заднем виднелось шесть длинных, черного гранита плит, размещенных в ряд и параллельно друг другу. Боковая маленькая дверь служила входом в каждое отделение для сторожа и его помощника, которые занимали остальную часть здания, примыкавшую к морю.
Рудокоп и его невеста лежали рядом, на двух смежных гранитных плитах. Тело девушки уже начало разлагаться, судя по широким синим и багровым полосам, которые тянулись вдоль ее членов соответственно ходу кровеносных сосудов. Черты лица Жиля были мрачны и суровы, но труп был так страшно изуродован, что невозможно точно сказать, тот ли это красавец, о котором говорила старая Олли.
Перед этими-то обезображенными останками, среди молчаливой толпы начался вышеприведенный разговор.
Рослый сухощавый пожилой человек, скрестив руки и опустив голову на грудь, сидел на поломанной скамье в самом темном углу морга. Казалось, он не обращал ни малейшего внимания на происходившее вокруг, но вдруг, поднявшись с места, крикнул:
– Тише, тише, болтуньи!
Воцарилась тишина. Солдат обернулся и громко расхохотался при виде нового собеседника, изможденное лицо которого, редкие, растрепанные волосы, длинные пальцы и полный костюм из оленьей кожи достаточно оправдывали столь неожиданную веселость. Между тем в толпе женщин поднялся сдержанный говор:
– Это сторож Спладгеста… адский тюремщик мертвецов… дьявольский Спиагудри… проклятый колдун…
– Тише, болтуньи, тише! Если сегодня день вашего шабаша, спешите к вашим метлам, или на чем вы там летаете. Оставьте в покое этого благородного потомка бога Тора.
С этими словами Спиагудри, попытавшись скроить грациозную улыбку, обратился к солдату:
– Ты сказал, товарищ, что эта жалкая женщина…
– Старый негодяй, – пробормотала Олли. – Мы действительно для него жалкие женщины, так как наши тела, попадись они в его когти, не принесут ему по таксе более тридцати аскалонов, меж тем как за любой негодный остов мужчины он имеет верных сорок.
– Тише, ведьмы! – повторил Спиагудри. – Право, эти чертовы дочери что их котлы: как согреются, начинают шуметь. Скажи-ка мне, мой храбрый воин: твой товарищ, любовницей которого была Гут, без сомнения, наложил на себя руки, потеряв ее?..
Эти слова произвели взрыв долго сдерживаемого негодования.
– Слышите, что толкует басурман, старый язычник? – закричали разом двадцать пронзительных нестройных голосов. – Ему хочется заполучить еще одного покойника ради лишних сорока аскалонов!
– А если бы и так, – не стал спорить сторож Спладгеста. – Наш милостивый король и повелитель Христиерн Пятый, – да благословит его святой Госпиций! – разве не объявил себя покровителем всех рудокопов, так как они обогащают его королевскую казну своим скудным заработком?
– Не слишком ли много чести для короля, сосед Спиагудри, – заметил рыбак Брааль, – когда ты сравниваешь королевскую казну с сундуком твоей мертвецкой, а его особу со своей?
– Сосед! – повторил Спиагудри, уязвленный такой фамильярностью. – Твой сосед! Скажи-ка лучше «твой хозяин», так как легко может статься, что со временем я и тебе, мой милейший, одолжу на недельку одну из моих каменных постелей. Впрочем, – добавил он смеясь, – я ведь заговорил о смерти этого солдата в надежде видеть продолжение обычая самоубийств под влиянием сильных, трагических страстей, внушаемых подобными женщинами.
– Хорошо, хорошо, великий хранитель трупов, – сказал солдат, – но что ты хотел сказать своей милой гримасой, так удивительно похожей на последнюю усмешку висельника?
– Чудесно, мой храбрый воин! – вскричал Спиагудри. – Я всегда думал, что под каской латника Турна, победившего дьявола саблей и языком, кроется более ума, чем под митрой епископа Ислейфского, сочинившего историю Исландии, или под четырехугольной шапкой профессора Шонинга, описавшего наш собор.
– В таком случае послушай меня, старый кожаный мешок: брось эту мертвецкую и продай себя в кабинет редкостей вице-короля в Бергене. Клянусь тебе святым Бельфегором: там на вес золота скупают экземпляры редких животных. Однако что же ты хотел мне сказать?
– Если труп, доставленный сюда, извлекли из воды, мы обязаны платить половину таксы рыбакам. Вот потому-то я и хотел просить тебя, славный потомок латника Турна, уговорить твоего злополучного товарища не топиться, а избрать какой-либо иной способ покончить свое существование. Ему не все ли равно, а умирая, он наверняка не захочет обидеть бедного христианина, который окажет гостеприимство его трупу, если только утрата Гут натолкнет его на такой отчаянный поступок.