Виктор Малашенков – Партия с тенью. Повесть и рассказы (страница 6)

Мы прошли в домик-офис. Внутри – тесно, пахнет деревом, куревом и той же рыбой. Видимо, рацион хозяина достаточно однообразный. Стол, два стула, на стенах – выцветшие плакаты с правилами поведения на воде. В углу стоит железная печка, над ней висит закопчённый чайник на железном крюке. Это удобно при качке, вода не выливается. Только какая здесь качка? Привычки…

Я разложил на столе фотографии пропавших.

– Пропавшие, говорите? – почесал он седую щетину. – На Волге бывает. Течение хитрое, ямы глубокие. Каждый год кого-нибудь утянет. Сколько им не говори…

– Только тела не находили, – заметил Северцев.

– Волга большая. Могло унести далеко.

– А эти люди бывали у вас? – я подвинул к нему фото поближе.

Петрович надел очки – дешёвые, с пластиковой оправой. Прищурился, водил пальцем по фотографиям.

– Эта вот… да, была. С группой какой-то приезжала прошлым летом. То ли историки, то ли археологи. Всё копали что-то.

У меня неприятно кольнуло в груди.

– Копали? Где именно?

– В лесу, у старой церкви. Там раньше усадьба помещика была. Они там всё рылись, лопатами махали. Я особо не вникал – дело их.

Северцев наклонился вперёд:

– Пётр Савельевич, а что вы слышали про того помещика, Темного?

Петрович помялся:

– Да ерунда всё это. Старики рассказывают. Да, Тёмный, говорят, фамилия была. Владимир Тёмный. Жил в восемнадцатом веке. Механик был, изобретатель. Как Кулибин. Часы делал, автоматы всякие. Но странный был. Говорят, сам с собой в шахматы играл. И всегда выигрывал. Ну, это уж точно байки. Как можно у самого себя выиграть?

– А что ещё про него говорят? – спросил я.

– Говорят, умер молодым. Лет тридцать пять было. Нашли его в доме мёртвым. Сидел за столом, а перед ним – шахматная доска. Партия не доигранная. И с тех пор в том месте… ну, нечисто.

– В каком смысле?

– Да в прямом. Люди пропадают. Не часто, раз в несколько лет. Но пропадают. Прямо на острове. Местные стороной это место обходят.

– Но турбаза работает, – заметил Северцев.

– Работает. Туристы не знают. А я им и не рассказываю – зачем пугать? Да и кто поверит? – Он отложил три фотографии в сторону. – А эти тоже приезжали…

– Часто приезжали? – спросил Северцев.

– Раз в месяц где-то, человек десять-пятнадцать. Странные были: не пили, не шумели. Сразу шли в лес, до вечера там. Возвращались грязные, уставшие. Платили наличкой. Я не возражал – деньги есть деньги.

Северцев обменялся со мной взглядом.

Я почувствовал, как в жару по спине пробежал холодок.

– Подождите, – сказал Петрович. – Вспомнил ещё. Один раз видел, как они что-то несли. Ящик деревянный, тяжёлый. Вчетвером тащили. Я спросил – что там? Они говорят: артефакты, мол, для музея. Но странно как-то отвечали. Не в глаза смотрели.

– Когда это было?

– В прошлом году. Июнь, кажется. После того – ещё пару раз приезжали, но уже без ящика.

– А потом?

– А потом перестали. Последний раз видел их в прошлом августе. И всё. Больше не появлялись.

Северцев кивнул:

– Спасибо, Пётр Савельевич. Вы очень помогли.

Путь к старой церкви

Мы оставили вещи на турбазе и пошли пешком.

Тропа петляла меж вековых дубов и зарослей лещины. Под ногами хрустели сухие ветки, пахло прелыми листьями и грибами. Лес густой, тенистый – солнце пробивается отдельными пятнами. Деревья старые, стволы толстые, покрытые мхом. Где-то стучал дятел, шуршали в кустах птицы.

Комары атаковали нас с первых шагов.

Я ругался, Северцев шёл молча, сосредоточенный. Он шёл впереди, не оборачиваясь, как будто точно знал дорогу. Хотя карты у нас не было.

Чем дальше вглубь острова, тем тише становилось.

Даже птицы будто стихли. Только наши шаги, треск веток да звон комаров. Воздух стоял неподвижный, тяжёлый. И ощущение такое, будто кто-то смотрит из-за деревьев.

Я остановился.

– Шеф, слышите?

Северцев обернулся:

– Что?

– Тихо. Совсем.

Мы замерли, прислушиваясь. Ни птиц, ни ветра, ни шороха. Даже комары перестали жужжать. Как будто лес задержал дыхание.

– Идём дальше, – сказал Северцев.

Но я заметил: рука его легла на кобуру под пиджаком.

Солнце пробивалось сквозь листву золотыми лоскутами, а впереди между деревьями уже виднелась тёмная башня колокольни. Я представил себе, как звонит колокол, звук льется по воде, как живой. Очень красиво и немного пугающе, как будто сама река становится участником события. Но нам этих звуков не услышать уже.

Церковь стояла на небольшой поляне. Белёные стены облупились, местами виднелся красный кирпич. Штукатурка осыпалась кусками, окна без рам – чёрные провалы. Колокольня без колокола, с трещинами в кладке – видно, что не звонила много лет. Купол покосился, крест погнулся. Алтарная часть заросла кустами бузины и крапивой в пояс.

Место выглядело заброшенным. Но не мёртвым. Скорее – затаившимся.

Я обошёл церковь и заметил возле алтаря вскрытую землю: ямы, свежие холмики, следы лопат. Но не только.

– Шеф, смотрите, – позвал я.

Северцев подошёл.

На земле валялись окурки – свежие, не больше недели. Пластиковая бутылка из-под воды. Обрывок газеты.

– Кто-то был здесь недавно, – сказал я.

Северцев присел на корточки, поднял газету. Посмотрел на дату:

– Десятое июня. Пять дней назад. Варвары. У себя дома так не пакостят.

Мы переглянулись.

– Может, туристы?

– Может. Но Петрович говорил, что та группа историков перестала приезжать. Тогда кто?

Северцев подошёл ближе к раскопу, присел, поднял с земли осколок керамики с синим узором. Покрутил в пальцах, поднёс к свету.

– Восемнадцатый век, – пробормотал он. – Они действительно не зря копали.

Я наклонился и увидел в земле что-то блестящее. Подковырнул палкой – из грязи показался маленький предмет.

Шахматная фигура. Пешка. Чёрная, резная, из какого-то тёмного дерева или камня. Теплая.

Я поднял её, протер рукой.