Виктор Кросби – Голос между холмами (страница 4)

Я слушала, нарезая овощи. Музыка была хорошей. Это была та самая музыка, под которую мы танцевали на свадьбах, музыка, которая заставляла кровь бежать быстрее. Но между песнями, вплетенные в шутки и приветствия, проскальзывали странные фразы. Они были похожи на маленькие иголки, спрятанные в мягкой вате.

«Эй, вы там, на холмах! Будьте бдительны! Мы знаем, что соседи могут улыбаться, но что они прячут за спиной?» – весело кричал Кантано, и тут же ставил популярную песню Боба Марли.

Секрет RTLM был не в ненависти. Если бы они начали с прямых призывов к убийству, большинство людей, включая моего мужа, выключили бы приемник. Секрет был в развлечении. Это было шоу. Яркое, талантливое, современное шоу. Они смешивали яд с медом в такой пропорции, что горечь почти не чувствовалась.

Жан, как и многие его коллеги-учителя, нашел в этой станции нечто большее, чем просто музыку. Для него это было интеллектуальное оправдание его смутных тревог. RTLM не было сборищем маргиналов. За ним стояли люди с учеными степенями, историки, профессора.

– Ты знаешь, кто один из основателей? – спросил меня Жан однажды вечером, когда мы сидели на веранде. Радио, как обычно, работало фоном. – Фердинанд Нахимана. Он историк, Има. Доктор наук. Он учился в Париже. Разве такой человек может говорить глупости?

Имя Нахиманы действовало на Жана магически. Для школьного учителя истории фигура университетского профессора была непререкаемым авторитетом. Нахимана придавал радиостанции вес. Он превращал базарные сплетни в «историческую правду», а уличные оскорбления – в «защиту культурного кода».

– Он просто объясняет, что большинству пора перестать стыдиться себя, – продолжал Жан, поправляя очки. – Мы слишком долго жили с опущенными головами. Нахимана говорит, что демократия – это власть большинства. А мы – большинство. Это просто математика, Има.

Я смотрела на мужа и видела, как меняется его осанка. Он расправлял плечи. Голос из радиоприемника давал ему чувство значимости. RTLM постоянно повторяло: «Вы, народ большинства, вы – настоящие хозяева этой земли». Это была лесть, самая грубая и действенная форма манипуляции. Каждому маленькому человеку, каждому бедняку, каждому, кто чувствовал себя обделенным, радио говорило: «Ты велик. Ты важен. А твои проблемы – это не твоя вина. Это вина тех, других».

«Те» никогда не назывались людьми. В эфире RTLM слово «тутси» постепенно заменялось другими словами, более скользкими, более отвратительными. Но это происходило так плавно, так весело, что казалось частью игры.

– Иньензи! – хохотал ведущий. – Эти тараканы опять что-то замышляют в своих норах! Но мы их видим, правда, друзья? Мы не дадим им испортить наш праздник!

Жан смеялся.

– Это просто метафора, Има, – говорил он, видя, как я вздрагиваю. – Не будь такой серьезной. Это уличный язык. Никто не собирается никого давить. Просто тараканы – они назойливые, понимаешь? Они лезут везде. Это смешно.

Смех. Вот что было самым страшным. Не крики ярости, а смех. RTLM научило страну смеяться над дегуманизацией. Когда ты смеешься над кем-то, ты перестаешь его бояться, но ты также перестаешь ему сопереживать. Смех создает дистанцию. Смех проводит черту: мы здесь, мы смеемся, мы живые и веселые, а они там – смешные, жалкие, неприятные насекомые.

Аудитория радиостанции росла с пугающей скоростью. Если раньше в автобусе люди читали газеты или дремали, то теперь водители включали RTLM на полную громкость, и весь салон превращался в клуб единомышленников. Пассажиры переглядывались, кивали в такт музыке, обменивались комментариями, когда ведущий отпускал очередную остроту в адрес оппозиции или тутси.

Я помню поездку на рынок в конце 1993 года. Я сидела в маршрутке, зажатая между полной женщиной с корзиной кур и молодым парнем в футболке с портретом президента. Из динамиков лился голос Валери Бемерики, еще одной звезды эфира. Она говорила быстро, захлебываясь от возбуждения, словно делилась сплетней с лучшей подругой.

– О, вы только посмотрите на этих высоких женщин с их длинными носами! – вещала она. – Они ходят так, будто земля принадлежит им. Но мы-то знаем, кому принадлежит земля, верно? Не позволяйте их красоте обмануть вас. Змея тоже красива, пока не укусит.

Парень рядом со мной хмыкнул.

– Точно сказано, – пробормотал он, и его взгляд скользнул по моему лицу. Я отвернулась к окну, чувствуя, как горят щеки. Я была высокой. У меня был тот самый нос. Впервые в жизни я почувствовала себя голой в одежде. Радио сорвало с меня защиту анонимности. Оно превратило мои черты лица в улики. И все в этом автобусе, объединенные голосом Бемерики, внезапно стали судьями.

Но самым болезненным было то, как радио меняло атмосферу в нашем доме. Раньше вечера были временем тихих разговоров. Теперь они стали временем прослушивания. Жан не хотел пропускать эфиры. Он говорил, что там сообщают то, о чем молчит официальное радио.

– Они говорят правду о том, что происходит на границе, – аргументировал он. – О планах РПФ. О том, что они хотят вернуть феодализм и снова сделать нас рабами. Нахимана знает документы. Он цитирует источники.

– Жан, но они называют людей грязью, – пыталась возразить я. – Разве историк может так говорить?

– Это война, Има. Пусть пока информационная, но война. На войне не выбирают выражений. И потом, они такие забавные! Вчера Кантано рассказывал, как один тутси пытался купить корову…

И он пересказал мне анекдот. Он был злым, унизительным, построенным на стереотипах о жадности и хитрости. Но Жан рассказывал его с улыбкой, ожидая, что я тоже улыбнусь. И когда я не улыбнулась, в его глазах мелькнуло раздражение. – Ты теряешь связь с реальностью, – бросил он. – Ты закрываешься в своем мирке. А народ живет этим.

RTLM стало фоном нашей жизни. Мы ели под него, мы убирали дом под него, мы засыпали под него. Оно было вездесущим. Его нельзя было выключить, потому что даже если ты выключал свой приемник, звук доносился из дома соседа, из проезжающей машины, из открытого окна магазина. Город пульсировал в ритме этого радио.

Это была технология создания «своих». Ведущие постоянно использовали слово «мы». «Мы, народ», «мы, большинство», «наше радио», «наша правда». Это «мы» было теплым, уютным, безопасным. Оно приглашало войти, стать частью большой, сильной семьи. Но условием входа было признание существования «их» – врагов, чужаков, тараканов. Нельзя было быть «мы» без ненависти к «ним».

Жан хотел быть частью «мы». Он боялся остаться снаружи. Он был учителем, интеллигентом, но в душе он оставался тем мальчиком с холмов, который хотел, чтобы его приняли в игру старшие. Фердинанд Нахимана и его команда дали ему этот билет. Они сказали: «Ты один из нас, ты хозяин, ты прав». И Жан принял этот дар с благодарностью.

Однажды я зашла в комнату Лейи. Она сидела на полу и рисовала. Рядом с ней лежал тот самый черный приемник, который Жан забыл забрать. Из динамика звучала веселая песенка. Лейя, моя маленькая дочь, тихонько подпевала, не понимая слов, просто повторяя мелодию. Я прислушалась к тексту. Это была песня Симона Бикинди. Мелодия была легкой, танцевальной, но слова… Слова говорили о том, что нужно быть осторожным с соседями, что нельзя доверять тем, кто выглядит иначе.

Я выключила радио. Резко, почти ударив по кнопке.

– Мама, почему? – удивилась Лейя. – Хорошая песня. Папа ее поет.

– Папа ошибается, – сказала я, и мой голос дрогнул. – Это плохая песня. Она учит злым вещам.

– Но она веселая, – пожала плечами дочь.

В этом и была суть катастрофы. Зло пришло к нам не в черном плаще с косой. Оно пришло в яркой рубашке диджея, пританцовывая, подмигивая и рассказывая скабрезные анекдоты. Оно заставило нас поверить, что ненависть – это весело. Что унижение другого – это форма патриотизма. Что страх – это просто благоразумие.

Я смотрела на молчащий приемник. Черный пластиковый ящик, сделанный где-то в Азии, работающий от двух батареек. Техническое устройство. Набор микросхем и проводов. Но в тот момент он казался мне алтарем нового божества, которое требовало жертв, но пока соглашалось принимать их в виде совести и здравого смысла.

Вечером Жан искал приемник.

– Куда он делся? – спрашивал он, роясь в вещах. – Скоро начнется передача, там обещали рассказать про списки неблагонадежных в Кигали.

– Я убрала его, – сказала я. – Лейя слушала гадости.

Жан посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом. В этом взгляде уже не было той теплоты, с которой он смотрел на меня год назад. Там было что-то новое – смесь жалости и отчуждения.

– Ты не можешь спрятать реальность в шкаф, Има, – сказал он холодно. – Радио говорит то, что есть. Если тебе не нравится зеркало, не вини его.

Он нашел приемник, включил его и вышел на крыльцо. Через минуту я услышала, как он смеется. Громко, искренне. Там, в эфире, кто-то снова пошутил над «тараканами». И мой муж, мой любимый Жан, смеялся вместе с тысячами других мужчин на тысячах холмов, объединенных одной частотой – частотой, на которой совесть переставала принимать сигнал.

Ночь опустилась на город, но тишины не было. Холмы гудели. Эфир был плотным, наэлектризованным. Казалось, если чиркнуть спичкой, воздух взорвется. Но пока никто не чиркал. Пока все просто танцевали.