Виктор Корд – Назад в СССР: Ревизор будущего (страница 5)

Артём сжал лист в кармане. Бумага хрустнула.

— Факт, — тихо сказал он. — Меня уже купили. Не спросив.

Он сделал шаг в серое утро.

И впервые за всё время позволил себе одну мысль — короткую, сухую, как приговор:

“Значит, я куплю их раньше.”

Глава 2. Деньги из воздуха

Город пах голодом.

Не метафорой — настоящим. Влажным хлебом из булочной, где очередь уже тянулась вдоль стены. Дизелем от автобуса, который чёрным дымом размазывал утро. Кислым паром из люка и чужим потом в пальто, которые ещё помнили ночь.

Артём стоял на ступеньках райотдела и ловил дыхание так, будто учился заново. Воздух входил тяжело — грудь отзывалась тупой болью. Удар капитана не сломал ребро, но оставил внутри горячий синяк, который напоминал о себе каждым вдохом. Боль была ровной, деловой. Как подпись под счётом: оплатить придётся.

Он сунул руку в карман, нащупал бумагу. Тёплая от тела, шершавый край, печать на ней уже подсохла. От неё пахло чернилами и страхом. Это был его единственный документ. Единственная броня. И она стоила ровно до первого человека, который решит, что бумага — не защита.

Артём спустился вниз и пошёл не от райотдела — к нему.

К рынку.

Туда, где деньги ходят быстрее слухов. Туда, где люди смотрят на руки, а не в глаза. Туда, где решения не обсуждают — их покупают.

Он не оглядывался. Не давал слежке радости. Но чувствовал её кожей — как тонкую иглу между лопаток. УАЗ у стены работал слишком ровно, двигатель прогревали без надобности. В мутном стекле ларька мелькнуло чьё-то лицо, и тут же отвернулось. Кто-то шёл за ним на расстоянии, не приближаясь, но и не отставая.

“Крючок,” — подумал Артём. — “Они ждут, куда я пойду.”

Он сам выбрал маршрут.

Рынок начинался ещё до ворот. С запаха жареных пирожков, которые продавали из ведра, укрытого грязной тряпкой. С криков: “Сахар! Сахар есть!” — и тут же, шёпотом, уже ближе к уху: “Кофе… импорт… дешевле, чем в комиссионке…”

Под ногами хлюпала жижа. Снег здесь не таял — он превращался в серую кашу и жил своей жизнью. На этой каше люди держались так же, как на всём вокруг: быстро, не думая, лишь бы не упасть.

Артём шёл, считывая мир как таблицу.

Очередь — дефицит. Дефицит — маржа. Маржа — риск. Риск — цена. Цена — власть.

Он остановился у киоска с газетами. На стекле висел “Огонёк”, рядом — “Аргументы и факты”. Заголовки мелькали, но он не читал смысл. Он смотрел на руки продавщицы: пальцы в чернилах, ногти короткие, на большом пальце мозоль от верёвки. Значит — она не просто продаёт газеты, она ещё и тянет мешки. Значит — у неё есть доступ к складу. К коробкам. К тому, что “вышло мимо”.

— Папиросы есть? — спросил Артём.

Женщина бросила на него быстрый взгляд. Молодой. Худой. В куртке не по размеру. Таких она видела много. Все хотят лёгких денег. Все горят до первого удара.

— Нет, — отрезала она. — Иди, мальчик, не мешай.

Артём кивнул, будто согласился, и вместо этого спросил другое:

— Сколько стоит место у вашего стекла?

Женщина прищурилась.

— Чего?

— Объявление, — сказал он. — Маленькое. На сутки. “Куплю сахар по талонам. Дорого”. Сколько?

Она смотрела на него, не понимая, зачем пацану объявление. Потом пожала плечами, как человек, которому проще взять деньги, чем думать.

— Пятёрка.

Пять рублей. У Артёма не было даже пяти. Он почувствовал это телом — пустота в карманах была физической, как голод.

“Дальше,” — сказал он себе. — “Считаем.”

Он отступил на шаг, пропуская мужчину в ватнике. Мужчина сунул продавщице бумажку, получил газету и тут же, не отходя, стал искать глазами кого-то в толпе. Пальцы у него дрожали не от холода — от ожидания. Он держал себя так, будто за ним следят.

За рынком всегда следят. Вопрос — кто и зачем.

Артём прошёл дальше, к рядам, где продавали “всё”.

Здесь пахло иначе: дешёвым одеколоном, резиной, копчёной рыбой. Тут щёлкали семечки — громко, нагло, как автоматная очередь. Пакеты шуршали, купюры мялись в ладонях, голоса резали воздух: “Смотри, какая куртка! Югославия! Не Китай!” — и тут же: “Да ты что, брат, это же фирма!”

Фирма в 1991-м была словом-амулетом. Его носили на языке, как крестик на шее.

Артём смотрел на “фирму” и видел не ткань, а цепочку: кто привёз, кто держит, кто крышует, кто берёт свой процент. Все эти люди жили на одном законе — быстрее схватил, быстрее продал, быстрее исчез.

Он остановился у мужика с коробками. На коробках было написано латиницей что-то про жвачку. “Turbo” — яркий прямоугольник на сером фоне. Жвачка тут была не сладостью. Она была валютой. Её жевали, чтобы выглядеть живыми.

Мужик был низкий, крепкий, с шеей, как у быка. Пальцы широкие, в трещинах. Он разговаривал не словами — ртом. Взгляд у него скользил по толпе, отсекая лишнее.

Рядом крутилась мелочь. Трое пацанов. Один — совсем мелкий, нос красный. Второй — постарше, с кепкой. Третий выделялся. Худой, но пружинистый. Лицо острое, как лезвие. В зубах — жвачка. Он жевал медленно, демонстративно, будто говорил: “Я тут свой.”

Пацан увидел Артёма первым и улыбнулся не дружелюбно — оценочно.

— Ты не местный, — сказал он. Сразу. Без приветствия.

Артём не удивился. Он стоял ровно, но город выдавал чужаков по мелочам: по шагу, по взгляду, по тому, как человек держит плечи.

— Местный, — ответил Артём. — Просто утро.

Пацан хмыкнул. Жвачка щёлкнула.

— Утро у всех. А ты как будто из морга.

Он подошёл ближе, не нарушая дистанцию. Умный.

— Чего ищешь?

Артём посмотрел на коробки “Turbo”. Потом на мужика с шеей быка. Потом снова на пацана.

— Деньги, — сказал он. — Быстро.

Пацан улыбнулся шире, словно услышал честный ответ.

— Я тоже, — сказал он. — Но тут без меня тебе быстро не дадут. Тут быстро только бьют.

Артём услышал это “бьют” и почувствовал боль в груди — как подтверждение.

Он не отвёл взгляд.

— Имя?

Пацан на секунду замолчал, будто решал, стоит ли давать настоящее. Потом всё же сказал:

— Сёма.

Жвачка снова щёлкнула. Он посмотрел на Артёма снизу вверх.

— А ты кто?

— Артём, — ответил Артём. — Факт.

Сёма приподнял бровь, как человек, которому нравятся странные слова.

— Факт… — повторил он. — Ладно, Тёма. Факт так факт. Чего надо?

Артём кивнул на коробки.