Виктор Корд – Назад в СССР: Ревизор будущего (страница 17)

— Я бухгалтер, — ответил Артём. — Философы умирают бесплатно.

Серый снова коротко усмехнулся, но в усмешке не было веселья — только признание, что парень говорит на языке улицы правильно.

Артём продолжил, проводя линию второй раз, сильнее, чтобы она не потерялась.

— Нам нужен не товар. Нам нужны имена. Накладные. Печати. И один человек, который не задаёт вопросов, потому что у него свои вопросы.

— И где ты возьмёшь печати? — спросил Серый.

Артём поднял взгляд. Холодный воздух жёг ноздри. Он почувствовал запах бумаги от фанеры — влажная древесина, мокрая пыль.

— Печати не берут, — сказал он. — Печати делают.

Серый замолчал на секунду.

— Ты хочешь сделать документы? — уточнил он.

— Я хочу сделать реальность, — ответил Артём. — Документы — это её кожа.

Серый смотрел долго. Потом кивнул — раз. Резко.

— Хорошо, — сказал он. — Допустим. Я дам тебе одного человека. Он умеет молчать. Но он не бесплатный.

— Никто не бесплатный, — сказал Артём. — Даже молчание.

Серый подошёл к ящику, вынул из папки небольшой блокнот, пролистнул и вырвал листок. Бумага была жёлтая, мягкая, пахла дешёвыми чернилами. Он написал что-то быстро, почти не глядя, и сунул листок Артёму.

— Это адрес, — сказал Серый. — Там сидит человек. Зовут его “Палыч”. Настоящее имя тебе не нужно. Скажешь: от Серого. И что ты хочешь “сделать кожу”.

Серый произнёс эти слова с издёвкой, но в издёвке было уважение: он запомнил.

Артём взял бумажку. Она была тёплой — Серый держал её в руке. Тепло чужой ладони было неприятным, как чужая власть.

— И ещё, — сказал Серый. — Не забывай, что тебя теперь видят. Если ты кинешь меня — я тебя найду. Если ты кинешь их — тебя сотрут.

Артём аккуратно сложил бумажку и спрятал в другой карман. Там ткань была суше. Он нащупал край своей “бумаги-метки”. Две бумаги. Два контра.

— Факт, — сказал он. — Значит, не кидаю никого. Я иду вперёд.

Серый резко подался вперёд, почти вплотную. От него пахло потом и табаком, и этот запах был густой, липкий, как жир на ладонях.

— Вот тут, пацан, — сказал Серый тихо, — многие ломаются. Думают: вперёд — это вверх. А вперёд иногда — это в яму. И только потом наверх.

Артём выдержал взгляд.

— Я умею считать ямы, — сказал он. — И умею прыгать.

Серый отступил, и воздух будто стал легче. Не потому что угрозы исчезли — потому что угроза стала привычной.

— Вали, — сказал Серый. — И помни: если ты не принесёшь мне к концу недели движение — я принесу тебя обратно в милицию. И не в тот кабинет, где тебе давали бумажки.

Артём кивнул.

— Дальше, — сказал он.

Он развернулся и пошёл к воротам.

Склад выплюнул его наружу, как холодный рот.

Снаружи было ещё сыро. Туман висел низко, и свет фонаря у ворот казался жидким, как грязная вода. Под ногами чавкал песок, смешанный с льдом. Воздух пах железом и выхлопом — где-то рядом заводилась машина.

Артём застегнул куртку. Пальцы не слушались — они были деревянные, но он делал всё медленно, чтобы не показать дрожь. Он достал сигарету, прикурил. Спичка вспыхнула коротко, сухо, и запах серы ударил в нос так резко, что на секунду закололо глаза.

Первая затяжка обожгла горло. Дым был горячий. Ненадолго стало легче.

Он пошёл вдоль забора, держась тени, как по привычке. Не потому что хотел спрятаться — потому что тень позволяла видеть лучше. Внутри всё работало холодно. Он слушал шаги, слушал моторы, слушал пустоту между звуками.

Через сто метров он услышал — сзади — мягкий шорох шин по мокрому асфальту.

Не газовали. Не догоняли.

Ехали ровно. Медленно. На дистанции.

Артём не обернулся сразу. Он сделал ещё два шага. Вдохнул дым. Почувствовал, как никотин входит в кровь, как будто кто-то на секунду прижал ладонь к пульсу и сказал: “Живи”.

Потом обернулся.

На дороге стояла машина. Не “Жигули”. Не “Москвич”. Чёрная, чистая, как будто её моют каждую ночь. Фары не били в глаза — их прикрывали. Это было не про свет. Это было про контроль.

Стекло в салоне было тёмное, и Артём видел только собственное отражение — бледное лицо, тень под глазами, влажные волосы на висках.

Дверь машины открылась.

Не водительская. Задняя.

Оттуда вышел мужчина. Невысокий, в сером пальто, аккуратная шапка. Лицо спокойное, без эмоций. Он не смотрел по сторонам. Он смотрел прямо на Артёма.

В руках у него был конверт.

Плотный. Белый. Сухой — как бумага Веры.

Мужчина подошёл ровно, будто шёл по коридору, а не по мокрому асфальту.

Остановился на расстоянии двух шагов.

— Артём Сергеевич, — сказал он.

Голос был нейтральный. Не уличный. Канцелярский.

Артём почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло. “Сергеевич”. Он не знал, как здесь его должны называть. Это тело было чужим. И всё, что он успел — имя на бумагах милиции. Там отчество могло быть, но он не вчитывался. Он был занят тем, чтобы дышать.

Мужчина протянул конверт.

— Просили передать, — сказал он.

Артём не взял сразу.

Он смотрел на конверт и чувствовал запах — лёгкий, почти незаметный: чистая бумага, типографская краска, и ещё что-то… как в коридоре учреждения, где моют полы хлоркой, чтобы люди помнили, кто здесь хозяин.

— Кто просил? — спросил Артём.

Мужчина не моргнул.

— Вы знаете, — сказал он.

Артём взял конверт.

Он был тяжёлый не по весу — по тому, как лежал в руке. Сухой картон царапал кожу. Пальцы снова начали мерзнуть.

— Если я не открою? — спросил Артём.

Мужчина чуть наклонил голову.

— Откроете, — сказал он. — Вам интересно.

И сделал шаг назад.

Он не угрожал. Не улыбался. Просто разворачивался, будто всё уже решено.