Виктор Корд – Назад в СССР: Ревизор будущего (страница 16)

Она развернулась и пошла к воротам. Её шаги снова звучали слишком чётко. И в этом было самое неприятное: она ушла так же спокойно, как пришла. Без угроз. Без шума. Без объяснений.

Только оставив бумагу у него в руке.

И оставив ощущение, что теперь он отмечен.

Серый посмотрел на Артёма и впервые за всё время в его взгляде появилась не власть, а осторожность.

— Девочка с папкой, — сказал он тихо. — Поздравляю. Теперь у тебя крыша другая.

Артём сложил лист и сунул в карман. Бумага шуршала, как сухой снег.

— Это не крыша, — сказал он. — Это потолок.

Серый коротко хмыкнул.

— А потолок… — сказал он, — обычно падает.

Артём почувствовал, как за воротами снова завёлся мотор. Тот самый, гладкий. Тихий. И где-то в этом звуке было обещание: наблюдение не закончится.

Он посмотрел на тёмный проём ворот, откуда только что ушла она.

И понял, что неделя теперь — не верёвка.

Неделя теперь — отсчёт.

Лампа под потолком гудела так, будто ей тоже было не по себе.

Серый стоял, не меняя позы, но воздух вокруг него уже был другим — тяжёлым, плотным, как мокрый ватник. Он не торопился. Он ждал, когда Артём сам начнёт оправдываться. Это была старшая привычка улицы: кто первым заговорил лишнее — тот и проиграл.

Артём молчал.

Он чувствовал бумагу в кармане — сухую, шершавую, с острым краем, который впивался в пальцы, когда он сжимал ткань. Бумага грела не теплом, а опасностью. От неё внутри появлялся привкус — не чернил, а железа.

Серый медленно выдохнул дым. Дым шёл низко, лип к сырому воздуху и пах дешёвым табаком.

— У тебя, значит, потолок, — сказал Серый, глядя не в лицо, а чуть ниже, как будто целился.

Артём не отвёл взгляда.

— Потолок — это граница, — сказал он. — А крыша — это иллюзия.

Серый коротко хмыкнул. Улыбка была маленькая, как трещина на стекле.

— Слова у тебя хорошие, — сказал он. — И быстрые. Только слова тут не возят.

Где-то у ворот скрипнул металл. Один из людей Серого переступил с пятки на носок. Артём услышал это по шороху подошвы по песку. Звук был тихий, но в тишине склада он резал, как нож по бумаге.

Серый щёлкнул замком папки, которую держал.

— Неделя, — напомнил он. — И теперь не только мне.

Артём кивнул.

— Факт.

Он почувствовал, как холод начинает подбираться к горлу. Сырость забиралась под воротник, липла к коже, и от этого кожа на шее становилась чувствительной, будто её натирали солью. Он вдохнул — воздух был влажный, с запахом плесени и солярки. Лёгкие ответили болью. Тихой, тупой.

Серый смотрел на него как на товар, который ещё не понял, что он товар.

— Ты ведь понимаешь, — сказал Серый, — что раз она пришла сюда, то она пришла не ко мне. Она пришла к тебе.

— Она пришла поставить метку, — сказал Артём.

Серый поднял бровь.

— И что ты сделаешь с меткой?

Артём не сразу ответил. Он слушал склад. Как капли с крыши падали на жестянку. Как лампа отдаёт током. Как кто-то из людей Серого тихо втягивает носом воздух — привычка человека, который ждёт драки.

Он достал из кармана бумагу, которую дала Вера, и положил на край деревянного ящика. Бумага легла ровно. Белая на грязном дереве. Слишком чистая, будто чужая.

Серый посмотрел, не приближаясь.

— Ты смелый, — сказал он.

— Я практичный, — ответил Артём. — Смелость тут не нужна.

Серый наклонился, не касаясь бумаги пальцами. Его взгляд прошёл по строкам быстро, цепко. На секунду он застыл. Потом поднял глаза.

— Это не простая бумажка, — сказал он тихо.

— Я знаю, — ответил Артём. — Поэтому я её не прячу.

Серый усмехнулся.

— Ты думаешь, если не спрячешь, то тебя не спросят?

Артём сдвинул бумагу к себе обратно и убрал в карман. Ткань внутри кармана была холодной и влажной, будто он сунул руку в мокрый песок.

— Спросят, — сказал он. — Тогда я скажу правду. Что меня нашли.

Серый засмеялся коротко.

— Правду? — переспросил он. — Ты, пацан, в этом городе правду продают поштучно. И дорого.

Артём посмотрел на него ровно.

— Тогда я буду платить делом.

Серый замолчал. Пауза повисла, как проволока, натянутая между двумя столбами. Артём чувствовал, как в этой паузе его пробуют на звук: дрогнет ли голос, дрогнет ли взгляд, дрогнет ли рука.

Он не дрогнул.

Серый сделал шаг ближе. От него пахло мокрой шерстью и чем-то сладким — дешёвой жвачкой, которой он пытался перебить табак.

— Ладно, — сказал Серый. — Давай без поэзии. Канал. Ты мне вчера говорил: сахар, сигареты, мыло. Дефицит. Мелочь. Но на мелочи режут пальцы.

Артём кивнул.

— Сахар — быстрее всего, — сказал он. — Сигареты — стабильнее всего. Мыло — тихо, но долго.

— Тихо — это хорошо, — сказал Серый. — Долго — это опасно.

Артём взял из кармана карандаш, который нашёл ещё ночью в кармане чужой куртки. Обычный, короткий, сточенный. Он покатал его между пальцев — дерево было сухое, шероховатое, приятно цепляло кожу.

На крышке ящика лежал кусок фанеры. Артём положил фанеру на колено, и карандаш сразу начал царапать по ней, оставляя серую линию.

— Считаем, — сказал он.

Серый не любил, когда ему диктуют. Но слово “считаем” он проглотил. Потому что счёт — это власть.

Артём рисовал линии быстро. Без красоты. Без кружев. Только прямые, как нож.

— Берём сахар. Песок. Пятьдесят килограмм. Цена на складе — одна. Цена на рынке — другая. Разница — не деньги. Разница — проход, — сказал он. — Проход даёт нам право входить и выходить. Кто держит проход — держит людей.

Серый прищурился.

— Ты философ, — сказал он.