Виктор Коллингвуд – Леонид. Время выбора (страница 32)
Кондуктор подмигнул и, понизив голос, ответил:
— Ровно на шестьдесят секунд, сэр. Везде. На всех табло.
— Зачем? Неисправность механизма?
— Психология, сэр! Пассажир видит, что опаздывает, и бежит быстрее. В итоге он успевает, поезд уходит по графику, и никто не скандалит. Маленькая ложь во спасение расписания. Вообще же это очень точные часы, сэр, и очень дорогие. Посмотрите на эти стекла, сэр. Видите? Это опал! Натуральный драгоценный опал, сэр! Вандербильты, когда это строили, денег не считали.
Покачав головами, мы прошли к пути, где уже стоял поезд, готовый вытащить нас из каменного мешка Манхэттена на оперативный простор. По дороге я успел заметить, что лестниц в Гранд Централ практически не было — везде их заменяли наклонные пандусы. Очень удобно, если везти тележку с чемоданами!
Найдя наш вагон, мы вошли в купе. Открывшееся нам зрелище сильно отличалось и от английских, и от советских «мягких» вагонов. Устинов даже на секунду растерялся.
— А где спать, Леонид Ильич? — недоуменно спросил он, оглядывая помещение.
То что мы увидели, было не купе в нашем понимании, а скорее маленькая гостиная. Широкий мягкий диван, обитая плюшем банкетка, зеркала, вентилятор под потолком. И — ни намека на полки.
— Надо спросить персонал — ответил я, уже догадываясь, в чем тут фокус.
В этот момент зашел стюард-негр. По нашей просьбе он ловко, в два движения, разложил спинку дивана, превратив его в широченную кровать. А затем из, казалось бы, сплошной панели стены над диваном откинул верхнюю полку — уже застеленную, с туго натянутой хрустящей простыней.
Но главный сюрприз ждал нас в углу.
— Washroom? — спросил стюард и открыл неприметную дверцу.
Устинов ахнул. Внутри крошечного закутка обнаружился личный фаянсовый унитаз и сверкающая никелем раковина с горячей и холодной водой. Да-да: из крана шла
— Индивидуальный санузел… — потрясенно прошептал Устинов, трогая теплый кран. — Прямо в купе. Это же какая система трубопроводов должна быть под вагоном? А как они решают вопрос со сливом на стоянках?
— Боюсь, Дмитрий Федорович, так же, как и мы — прямо на шпалы, — усмехнулся я. — Но сам факт впечатляет! Представь: не надо стоять в очереди в конце коридора с зубной щеткой в зубах, толкаясь с проводником.
Поезд тронулся удивительно плавно, почти бесшумно. Еще одна особенность Америки: электрическая тяга в черте города. Громадный вокзал Гранд Сентрал запрещал паровозы в своих туннелях, и первые полсотни километров нас тянул угловатый электровоз.
Поезд вырвался из душного тоннеля на свет в районе 97-й улицы, и мы оказались на высокой каменной насыпи — виадуке Парк-авеню.
Первое, что резануло глаз инженера — близость жилья. Поезд шел на уровне третьих-четвертых этажей жилых домов Гарлема. Я буквально заглядывал в окна к людям: видел, как негритянка жарит яичницу, как кто-то бреется перед зеркалом. Никакой полосы отчуждения! Город и железная дорога существовали в опасном, интимном симбиозе. Рельсы прорезали плоть города без наркоза.
Мы с грохотом пронеслись по стальному мосту через мутную протоку реки Гарлем — это был сложный механизм с огромными противовесами, способный подниматься вверх, как гильотина, чтобы пропустить суда.
А затем поезд повернул, вышел к широкой глади Гудзона, и я увидел Его.
Справа, высоко над головой, перечеркивая небо, навис мост Джорджа Вашингтона.
— Красиво, черт побери! — заметил прилипший к стеклу Устинов.
Это было действительно примечательное сооружение. Самый большой подвесной мост в мире, открытый всего три года назад. натуральный вызов гравитации. Тонкая стальная лента дороги висела над километровой акваторией на двух циклопических стальных башнях.
— Видите башни, Дмитрий Федорович? — указал я на опоры моста. — Приглядитесь к ним.
— Стальные фермы, — пожал плечами Устинов. — Ажурные. Красиво, почти что Эйфелева башня…
— В том-то и дело, — усмехнулся я. — По проекту, эти стальные скелеты должны были обложить гранитом и бетоном. Сделать помпезные колонны чтобы было «богато», как любят в Европе.
Устинов понимающе хмыкнул.
— Но ударила Великая Депрессия, денег на гранит и прочие финтифлюшки не хватило. Решили оставить так. И знаете что? Это выглядит в сто раз лучше любого гранита. Стальные фермы. Все по-честному. Когда будем строить мост через Керченский пролив или через Волгу, вспомните этот «скелет». Уверен, нам тоже будет не до гранита.
Мост плыл над нами как наглядный урок американского подхода: если вещь работает, ей не нужны бантики.
Наконец мы достигли берега. Потянулись бесконечные пригороды Нью-Йорка, сменившиеся полями и фермами. На станции Хармон, уже за пределами мегаполиса, произошла замена: электровоз отцепили, и вместо него во главе состава встал настоящий монстр — паровоз типа «Гудзон».
Пока на станции шла смена локомотива — процесс неторопливый и по-своему торжественный, — я, воспользовавшись стоянкой, вышел в тамбур и спустился на низкую платформу. Устинов остался в купе, уткнувшись в рекламные проспекты машиностроительных фирм, а меня тянуло посмотреть на «электрическую кухню» Нью-Йоркской дороги.
Я подошел к краю платформы, вглядываясь в пути. Там, рядом с ходовыми рельсами, тянулся третий — силовой. Но он выглядел совершенно не так, как я себе представлял, основываясь на картинках из учебников или опыте советских трамвайщиков.
Это был не просто стальной брус на изоляторах. Сверху и с боков рельс был плотно закрыт коробом из прочного, пропитанного креозотом дерева. Металла вообще не было видно.
— Как же они ток снимают? — пробормотал я, озадаченный. — Через дерево, что ли?
Рядом со мной, проверяя сцепку вагонов, прохаживался грузный мужчина в форменной фуражке с золотым галуном и эмблемой «NYC». Судя по уверенному виду и папке в руках, это был не просто обходчик, а линейный мастер или бригадир пути.
— Excuse me, sir! — окликнул я его, указывая на рельс. — Разрешите вопрос инженеру из России?
Американец, пожилой, ирландского типа блондин с красным обветренным лицом, удивленно приподнял козырек.
— Из России? Далековато вас занесло. Спрашивайте, сэр!
— Я смотрю на ваш третий рельс. Он закрыт кожухом. Как электровоз получает питание? Куда прижимается контактный башмак?
Мастер усмехнулся, явно довольный интересом иностранца к его хозяйству.
— А, это наша гордость. Система Вилгуса-Спрейга. Смотрите внимательнее, — он указал носком ботинка на электровоз, который как раз отцепляли. — Видите «лапу» с пружиной? Она подныривает под рельс.
Я присмотрелся. И действительно: токоприемник, похожий на изогнутую стальную ладонь, прижимался к контактному рельсу не сверху, а снизу.
— Нижний токосъем, — пояснил мастер. — «Underrunning third rail». Мы не кладем башмак на рельс, мы подаем контакт вверх.
— Но зачем такая сложность? — удивился я. — Гравитация ведь работает против вас.
— Зато природа работает на нас, сынок, — назидательно произнес ирландец. — Вы знаете, что такое «ледяной дождь»?
Я понимающе кивнул. Знаю ли я? О, да!
— Так вот. Если рельс открыт сверху, то зимой, когда идет мокрый снег, он покрывается коркой льда. А лед, как вы, очевидно, прекрасно знаете, сэр — неплохой изолятор. Поезд встает, дуга горит, напряжение скачет. Поэтому у нас контактная поверхность смотрит вниз. Лед на ней не держится, сосульки висят по краям и не мешают. А сверху — деревянная «крыша». Ни снег не ляжет, ни мусор не закоротит!
Он похлопал себя по карману, доставая плитку жевательного табака.
— И главное — безопасность. Путевые обходчики — тоже люди. На открытый рельс можно случайно наступить или уронить лом. И все — жареный бифштекс. А на наш короб можно хоть сесть перекурить — дерево не проводит ток. Шестьсот шестьдесят вольт, сэр, шутить не любят.
В голове моей мгновенно вспыхнула панорама Москвы. Мы ведь сейчас роем первую очередь метро! Каганович и Хрущев каждый день докладывают о проходке шахт. Но вопрос энергетики решается по старинке — планируется обычный, открытый верхний токосъем, как в берлинском «У-Бане» или в Лондоне.
А ведь нас в Москве зимы не чета нью-йоркским. Линии метро пока подземные, но скоро мы выйдем на поверхность — в депо, на открытые участки до «Сокольников» или в Измайлово. И там наш «классический» рельс мгновенно обмерзнет. Мы будем жечь электричество на его обогрев, будем гонять ночами спецвагоны, счищать наледь…
А безопасность? Сколько наших рабочих, неопытных, усталых, может погибнуть, просто оступившись в туннеле и задев ногой открытый рельс под напряжением 825 вольт? Десятки? Сотни?
Этот деревянный кожух и прижим снизу решали все проблемы разом.
— Спасибо, сэр! — я с чувством пожал руку удивленному железнодорожнику. — Вы мне только что сэкономили миллионы рублей и спасли сотни жизней.
Паровоз заменили. Я взлетел по ступенькам в вагон, на ходу вытаскивая блокнот. Устинов поднял голову.
— Что случилось, Леонид Ильич? Едем?
— Непременно, непременно едем, да еще как, Дмитрий Федорович! — говоря это, я торопливо набрасывал эскиз: перевернутая буква «П» рельса, защитный кожух, рычаг токоприемника. — Пишите в список первоочередных дел по возвращении: «Метрострой». Встреча с товарищем Роттером, начальником техотдела Метростроя, и инженерами-электриками. Мы должны немедленно изменить конструкцию контактного рельса в Московском метрополитене! Будем внедрять «американскую схему» с нижним токосъемом. Иначе мы наших людей поубиваем и зимой встанем.