Виктор Коллингвуд – Леонид. Время выбора (страница 31)

В воздухе пахло бензином, жареным кофе и табаком, но не было того тошнотворно-сладкого душка марихуаны, который в моем времени пропитал мегаполисы Запада. Под ногами хрустел мусор, но не валялись использованные шприцы. Никаких дерганых наркоманов с безумными глазами, никаких зомби, согнутых пополам «фентаниловой» ломкой.

Тротуары не были идеальными: ветер гонял обрывки газет с биржевыми сводками, в урнах и вокруг них валялись горы окурков, а асфальт был обильно украшен плевками и пятнами жевательной резинки. В переулках можно было получить по зубам, можно было остаться без кошелька, но нельзя было наступить в продукты распада человеческой личности. Это была суровая, грубая, но еще здоровая Америка. Америка здорового человека, а не пациента психдиспансера.

Что мне еще понравилось — нигде не было видно знаменитого «американского смайла» — резиновой, натянутой улыбки-оскала, которая в двадцать первом веке станет обязательной маской каждого клерка. Лица прохожих были «настоящими» — сосредоточенными, озабоченными, усталыми или веселыми — но живыми.

Тут мне на глаза попалась вывеска «бэби сторе». Сразу же возникли мысли о Галочке. Конечно, сейчас ей ничего не было нужно, кроме пеленок и материнского молока, но ведь дети быстро растут. Когда я еще раз окажусь в потребительском раю? Наверно. Никогда! В общем, стоило взять что-нибудь на вырост. Особенно — обувь: с ней всегда проблемы.

Как раз напротив, за витриной, украшенной фигурками аистов, виднелись ряды детской одежды. Недолго думая, я толкнул дверь.

Магазинчик оказался симпатичным: подлинный образец порядка и чистоты. Горел яркий свет, пахло новой кожей и картоном. Выбрав несколько симпатичных платьиц и теплый кашемировый костюмчик, я подошел к прилавку с обувью. Маленькие, почти кукольные туфельки и ботиночки вызвали в душе укол щемящей нежности и тоски.

— Вам помочь, сэр? — за прилавком стоял улыбчивый, энергичный продавец — худощавый юноша с прилизанными, лоснящимися от бриолина волосами.

— Да, — кивнул я. — Мне бы вот эти, — я указал на пару крепких кожаных туфелек. — И, пожалуй, вот эти, на размер побольше.

— Прекрасный выбор! — одобрил продавец, упаковывая товар. — Не желаете ли воспользоваться нашим педографом, чтобы убедиться в идеальной посадке? Где ваша малышка?

— Она далеко. В России, — ответил я. — И покупка это сильно «про запас».

— О, понимаю вас, сэр. Предусмотрительно, сэр! — засуетился продавец, приняв меня, видимо, за сотрудника посольства.

— А что за педограф?

На этом вопросе лицо продавца расцвело от гордости.

— О, это чудо современной науки! Пойдемте, я вам покажу!

Он провел меня в центр зала, где на постаменте стоял солидный деревянный аппарат, похожий на тумбу с несколькими окулярами сверху. Как раз в этот момент другой продавец подвел к нему молодую мать с мальчиком лет четырех.

— Вот, смотрите, — с восторгом прошептал мой гид. — Мальчику сейчас подберут идеальную пару, и вы увидите, как это работает!

Продавец сноровисто надел на ногу малыша новый ботинок и подвел его к аппарату. Затем легко поднял и поставил ступни ребенка в специальное углубление у основания деревянной тумбы.

— Смотри фокус, малыш! — весело сказал он и нажал на тумблер.

Аппарат загудел, и его нутро осветилось болезненным, мертвенно-зеленым светом. Мать, продавец и сам мальчишка, встав на цыпочки, с одинаковым детским восторгом прильнули к трем окулярам в верхней части «педографа».

— Видите? — гордо комментировал мой провожатый. — Вы видите скелет его стопы прямо внутри ботинка! Каждая косточка! Можно сразу понять, не жмет ли, есть ли запас для роста! Никакого дискомфорта! Никакого гадания! Наука на службе у коммерции! Не во всяком магазине есть такой аппарат, сэр!

Я смотрел на эту сцену, и улыбка застыла на моем лице. Этот самый чудо-аппарат представлял собой ничто иное как примитивный, абсолютно незащищенный, явно работающий на полную мощность рентгеновский излучатель. Буквально на моих глазах невидимые смертоносные лучи пронизывают растущие, делящиеся клетки в теле этого ребенка. Дикари! Они понятия не имеют ни об опасности онкологии, ни о лучевой болезни.

Мать, восхищенная увиденным, тут же купила ботинки. Я, стараясь сохранять на лице вежливое выражение, поспешно расплатился за свои две пары туфелек.

— Если вы в другой раз привезете сюда свою дочку, сэр, непременно приходите с нею! — радушно произнес продавец. — Ей бы у нас понравилось!

— Боюсь, она не оценит, — сухо ответил я и поспешил на улицу.

— С обновкой, Леонид Ильич! — поздравил меня Устинов.

Купить бы еще детскую коляску… В Москве их почти не попадалось в продаже. Но такой магазин мне на глаза не попадался

— Товарищи, а не желаете ли перекусить? — вдруг спросил Виталий Грачев.

Я поискал глазами место, где можно перекусить, и не без удовольствия отметил, что улицы пестрели вывесками «Diner», «Oyster Bar», «Grill», но нигде не было видно золотых арок в форме буквы «М». «Макдональдс», кулинарное проклятие, подсадившее эту энергичную нацию на иглу из сахара и трансжиров, еще не родилось. Еда здесь все еще была едой, а не коллекцией эрзацев и химических наполнителей желудка.

И тем не менее, пришлось ограничиться уличным фаст-фудом: времени на кафе уже не было. У выхода из парка, возле Колумбус-сёркл мы заметили тележку уличного торговца, окутанная облаком пара. Пахло вареным тестом, специями и жареным луком.

— Пробовали настоящую американскую еду? — спросил я своих спутников.

— Это какую? Котлеты в булке? — с сомнением спросил Грачев.

— Типа того. Хот-дог. «Горячая собака».

— Странное название для еды! — неодобрительно заметил Грачев.

Усатый итальянец-торговец ловко соорудил нам три порции, щедро полив сосиски горчицей и навалив сверху гору горячей кислой капусты. Мы стояли на углу, жевали эту простую, грубую, но чертовски вкусную уличную еду, и смотрели на юг, где небо было багровым от неонового пожара Таймс-сквер.

Вокруг гудели машины, спешили люди, где-то вдалеке выла сирена.

— А все-таки энергии в них много, — задумчиво сказал Устинов, вытирая пальцы платком. — Хорошо, в Европу пока не сильно лезут. Но если этот гигант встанет на ноги…

— Встанет, — кивнул я. — Обязательно встанет. И однажды направит всю свою мощь против нас. Поэтому, товарищи, наша задача — вывезти отсюда всё, что не приколочено. А что приколочено — отодрать и тоже вывезти. Каждая украденная нами технология, каждый купленный станок — это кирпич в стену нашей обороны. Доели? Тогда в отель. Скоро у нас поезд. Нас ждет Огайо!

Глава 13

Вернувшись в сияющий холл «Уолдорф-Астории», мы не стали задерживаться. Дело в том, что я взял билеты на два часа дня, чтобы приехать в Кливленд утром. Ночной переезд позволял сэкономить на гостинице и прибыть на место к началу рабочего дня — сталинская привычка ценить время здесь, в мире чистогана, была как нельзя кстати. Дав команде четверть часа на сборы, я быстро закинул в чемоданчик немного одежды, «лейку» и скромные рекламные проспекты наших московских станков — последние разработки нашего станкостроительного института — и спустился в холл.

— Такси, пожалуйста. На Гранд-Сентрал, — бросил я, подходя к портье.

Такси ждать не пришлось — они дежурили тут же, у гостиницы. Чернокожий швейцар в ливрее потянул за хромированную ручку, и тяжелая дверь такси распахнулась навстречу нам, — против хода, как ворота в карету. Здесь это было нормой — удобно, чтобы не сбить шляпу при посадке, но смертельно опасно, если дверь откроется на ходу.

Мы с Устиновым нырнули в просторный, пахнущий старой кожей салон, Грачев сел спереди и всю дорогу пожирал глазами торпедо и руль авто. Желтый «Чекер» с шашечками на борту домчал нас до вокзала за десять минут. У величественного входа, под статуей Меркурия, наши пути разделялись.

— Ну, Виталий Андреевич, ни пуха, — я пожал руку Грачеву. — Твой поезд — «XX век», идет прямиком до Чикаго. Твоя задача — подготовить почву у «Студебеккера».

— Сделаем, Леонид Ильич, — кивнул Грачев, подхватывая чемодан. — Не заблужусь.

Он скрылся в людском потоке, направляясь к платформе чикагского экспресса.

— А нас, Дмитрий Федорович, ждет Огайо, — я повернулся к Устинову. — Поезд на Кливленд отходит через сорок минут. Идемте, посмотрим, как у них тут все устроено.

Огромный зал Гранд-Сентрал, надо признать, производил впечатление! Потолок, расписанный золотыми знаками зодиака на бирюзовом фоне, уходил ввысь метров на сорок. Правда, я, приглядевшись, заметил, что бирюза уже порядком потемнела — копоть от паровозов (которые когда-то ходили здесь) и миллионы выкуренных пассажирами сигарет делали свое черное дело. Небо над Нью-Йорком было прокуренным даже в храме транспорта.

Но взгляд мой приковало другое. В центре зала, возвышаясь над золотой будкой справочного бюро, сияли часы. Четыре молочно-белых циферблата смотрели на все стороны света. Выглядели они весьма необычно.

Я машинально вскинул руку, чтобы сверить время, и нахмурился. Мои часы, проверенные по радиосигналу точного времени, отставали ровно на одну минуту от вокзальных. Проверил часы Устинова — та же история.

Озадаченный этим фактом, я остановил пробегавшего мимо кондуктора с серебряными пуговицами.

— Простите, сэр. Ваши главные часы спешат?