Виктор Коллингвуд – Леонид. Время выбора (страница 21)
— Такси? — с надеждой спросил Яковлев, выглядывая на улицу, где мимо проплывали черные, угловатые кэбы.
— Скучно, — ответил я. — Погрузимся глубже. Поедем на метро.
Мы вышли из посольства и за несколько минут дошли до ближайшей станции — «Квинсвэй». Вход под землю располагался в типичном лондонском здании из темно-красной глазурованной плитки. Пройдя турникет, мы оказались перед большой, похожей на клетку, шахтой лифта с раздвижными решетчатыми дверями. Никаких эскалаторов, к которым мы уже привыкали в Москве, здесь не было.
— Лифт? В метро? — удивленно пробормотал Яковлев.
Внутри просторной кабины, отделанной темным деревом, сидел на табуретке немолодой лифтер в поношенной униформе, с пышными седыми баками. Он смерил нас, четверых иностранцев в тяжелых пальто, безразличным взглядом.
— Даун, плиз, — скомандовал я, предполагая что именно так общаются с лифтерами.
Старикан что-то проворчал, с лязгом закрыл внутреннюю и внешнюю решетки, и кабина, содрогнувшись, начала медленно, с дребезжанием, погружаться в гулкую темноту.
— Excuse me, sir. Could you tell us how to get to Piccadilly Circus? — спросил я, решив уточнить маршрут. (
Лифтер, на удивление, оживился. Мое обращение, видимо, польстило ему.
— Ah, Piccadilly! Easy, governor. Take this line, the Central, eastbound to Oxford Circus. That’s three stops. Then you change for the Bakerloo line, the brown one on the map, two stops south. Can’t miss it. (
Он говорил быстро, проглатывая окончания слов и используя незнакомые мне обороты. Я понял его лишь наполовину, но уловил главное — названия станций и линий. Этого было достаточно.
Кабина остановилась, лязгнули решетки, и мы вышли в сводчатый коридор. Меня, привыкшего к грандиозным, почти дворцовым станциям московского метро 21 века, поразила эта утилитарная, рабочая простота: узкие тоннели, тусклый свет, запах озона и сырости. А вот мои спутники, казалось, были в восторге и от самого ощущения нахождения глубоко под землей, и от тоннелей, и от электрического света, и непривычного, резкого запаха креозота и озона.
Но настоящее потрясение ждало их на платформе. Через минуту из черного, круглого зева тоннеля с нарастающим грохотом и воем вылетел красный состав. Он не был похож ни на что, виденное нами ранее. Это не был паровоз с вагонами. Это был электропоезд. Цельный, состоящий из нескольких вагонов, он двигался сам, без видимого локомотива, питаясь от третьего, контактного рельса. Вспышки электрических разрядов под колесами освещали темноту тоннеля.
— На электричестве… — догадался Устинов, вглядываясь в устройство токосъемников.
Вагоны были низкими, почти полукруглыми в сечении, и когда мы втиснулись внутрь, Устинов, самый рослый из нас, почти упирался головой в потолок.
Поезд рванул с места, и мы погрузились в мир оглушительного, вибрирующего грохота. В отличие от привычных мне московских тоннелей, здесь, казалось, между стеной тоннеля и вагоном не просунуть и ладони. На остановках в вагон вливалась и выливалась пестрая, молчаливая толпа: мужчины в котелках, женщины в элегантных шляпках, рабочие в кепках. Все читали вечерние газеты, не обращая друг на друга никакого внимания.
Я кое-как объяснил нашему временному проводнику-лифтеру маршрут и уточнил его у соседа, вежливо ткнув пальцем в схему над дверью. Гениальная в своей простоте карта, разработанная неким Беком, позволяла даже нам, никогда не видевшим метро, с легкостью понять всю паутину лондонской подземки.
Через несколько пересадок, впервые в жизни прокатившись на «электрической лестнице» — эскалаторе, который привел в полный восторг Артема, — мы наконец вышли на поверхность. И оказались в другом мире.
Нас оглушил рев клаксонов и ослепил свет. Ноги наши ступали по гладкой, черной, идеально ровной поверхности — по асфальту. В свете бесчисленных огней он блестел, как мокрая кожа. Под ногами не было привычной московской тряски булыжника, этого вечного дребезжания, от которого ломило кости. Здесь был ровный, стремительный гул шин, катящихся по асфальту. Это был звук скорости, звук другой цивилизации.
И поток, несущийся по этим черным лентам, был другим. В Москве на одну машину все еще приходилось с десяток конных повозок; улицы пахли овсом и навозом, цокали копытами. Здесь же лошадей не было вовсе. Я не увидел ни одной. Вокруг нас текли, останавливались и снова трогались с места сотни автомобилей. Маленькие, юркие «Остины» и «Моррисы», похожие на жуков. Высокие, чопорные черные кэбы. Огромные, дорогие «Паккарды», бесшумно скользящие в потоке. Это был город победившего мотора.
Фасады домов почти полностью исчезали за гигантскими, многоцветными неоновыми полотнами. Они не просто горели — они жили. Огромная бутылка джина «Гордонс» сама собой наклонялась и наполняла бокал. Огненные буквы лозунга «Guinness is Good for You» вспыхивали и гасли. По гигантской шине «Данлоп» катились огненные искры. Это была не информация. Это была агрессия, симфония света, вдалбливающая в мозг простые желания: купи, выпей, поезжай.
А сквозь этот поток огня и металла величественно, как красные горы на колесах, проплывали двухэтажные автобусы. Они раскачивались, кренились на поворотах, и с их открытых задних площадок на ходу спрыгивали и запрыгивали люди с непостижимой для нас ловкостью. Я смотрел на эту двухэтажную махину и думал не о ее экзотичности, а об эффективности: одна машина, один водитель, а везут вдвое больше людей. Надо будет присмотреться к их системе организации городского транспорта…
Посреди всего этого хаоса стояли, как незыблемые часовые, ярко-красные чугунные телефонные будки — прочные, основательные, символ доступной и работающей связи для любого, у кого в кармане найдется пара пенни.
Вокруг площади сияли входы в кинотеатры. Их было, наверное, с десяток. Огромные, подсвеченные козырьки, афиши с нарисованными лицами незнакомых, но явно знаменитых актеров, имена которых горели над входом. Это был город, одержимый не только производством, но и развлечением.
Пока мои спутники стояли, задрав головы, совершенно оглушенные этим зрелищем, я узнал у прохожих, где находится этот самый «Гринхилл».
— Пойдемте, — я тронул Яковлева за рукав и повел их в одну из боковых, неприметных улочек.
И мы снова попали в другой мир. Яркий свет и рев моторов остались за углом. Здесь было тихо, пахло сыростью и угольным дымом. Улица была узкой, тускло освещенной редкими фонарями. Некрашеные кирпичные фасады домов — все в потеках угольной сажи. И под ногами снова была старая, выщербленная гранитная брусчатка. Проехавший мимо одинокий фургон молочника загрохотал по ней, как телега. Современность, этот сверкающий фасад капитализма, оказалась лишь тонким, ярким слоем, нанесенным поверх старой, вековой Англии.
— А теперь, — сказал я своим ошеломленным спутникам, — давайте выпьем по пинте настоящего английского эля. Вы это заслужили.
Бар «Greenhill» действительно оказался новым. Вместо традиционной деревянной вывески с потускневшей позолотой, над входом горела яркая неоновая надпись, что было совершенно нетипично для консервативных английских пабов. Из-за дверей доносились звуки джаза.
Внутри было шумно, людно и дымно. Ничего общего с нашими пивными, где работяги под воблу пили разбавленное «Жигулевское». Здесь за маленькими столиками сидели щеголеватые молодые люди с девушками, а у длинной, отполированной до блеска барной стойки толпились мужчины в дорогих костюмах. Играл небольшой джаз-бэнд: саксофон, контрабас, ударные. Воздух был пропитан запахом пива, табака и незнакомых женских духов.
Мы с трудом протиснулись к стойке.
— Четыре пинты пива, плиз! — громко, как на митинге, скомандовал я, ткнув пальцем в ближайший кран.
Бармен, усатый крепыш в белоснежной рубашке, смерил нас ироничным взглядом и молча наполнил четыре тяжелые, толстостенные кружки. Первая проба английского пива обернулась конфузом. Нам достался знаменитый «Гиннесс».
— Тьфу, что за гадость! — поморщившись, выплюнул Артем. — Как будто квас из горелого хлеба сделали.
Яковлев и Устинов солидарно поморщились. Темный «Гиннес», с его густой пеной и горьким, кофейным привкусом, оказался для нас, привыкших к легкому светлому пиву, слишком непривычным. Пришлось брать реванш. Следующие кружки — светлый эль и легкое пшеничное пиво — пошли на ура.
Немного осмелев, моя молодежь начала с любопытством поглядывать по сторонам, на смеющихся английских девушек за соседними столиками. Было видно, что они не прочь завязать знакомство, но робость и языковой барьер делали свое дело. К тому же, все дамы были с кавалерами. Пришлось ограничиться обменом впечатлениями, которые били через край.
— Вы заметили, какая у них культура производства? — горячо говорил Яковлев, перекрикивая музыку. — Каждый автомобиль, каждый автобус — как будто только что с конвейера! Ни зазоров, ни кривых панелей…
— А организация! — подхватил Устинов. — Все движется по правилам. Светофоры, разметка… Система. У них работает система.