Виктор Коллингвуд – Леонид. Время выбора (страница 23)
Отлично. Я рад, что они немного расслабились. Теперь не будут смотреть на этих англичан как кролики на удава.
— Отбой, товарищи инженеры, — объявил я, хлопнув Яковлева по плечу. — Завтра ранний подъем. Идем по домам. Культурная программа окончена, завтра с утра начинается работа.
Поймав два кэба, мы вернулись в посольство. Атмосфера тихого, респектабельного Кенсингтона после суетной Пиккадили-серкл подействовала на нас очень умиротворяюще. Усталость после долгого дня, полного событий и впечатлений, сразу же взяла свое. Едва добравшись до своей комнаты, я, не раздеваясь, рухнул на кровать и провалился в сон.
Проснулся я от незнакомого звука — глухого удара молочника, доставлявшего к дверям бутылки с молоком. За окном стоял серый лондонский рассвет.
Умываясь, я столкнулся с первой за день загадкой британской цивилизации. Над раковиной было два раздельных, массивных крана. Один, с синей точкой, плевался ледяной, почти колючей водой. Второй, с красной, — обжигающим кипятком. Смесителя не было. Я смотрел на это сантехническое недоразумение, пытаясь понять его логику. Нация, управлявшая половиной мира и строившая самые сложные авиационные моторы, не смогла решить простейшую инженерную задачу — смешать горячую и холодную воду. Гениальность в большом и удивительный, архаичный консерватизм в малом… Пришлось умываться, по-солдатски, зачерпывая воду ладонями.
За завтраком в небольшой столовой для сотрудников посольства нас ждало следующее открытие. На тарелке, вместо привычной каши или творога, лежала дымящаяся яичница-глазунья, два обжаренных до хруста ломтика бекона, половинка помидора, тоже поджаренная на гриле, и несколько шампиньонов. Рядом — стопка поджаренных тостов, масло и густой апельсиновый джем. Английский завтрак. Сытно, жирно и совершенно не похоже на нашу еду.
Надо сказать, среди наших товарищей завтрак вызвал фурор. Шампиньоны довольно трудно было найти даже в Москве. А уж что говорить про помидоры
Когда мы уже заканчивали завтрак, в столовую вошел неприметный сотрудник из протокольного отдела и, склонившись к моему уху, тихо сказал:
— Леонид Ильич, вас ожидают в кабинете.
Не без сожаления оставив недоеденный бекон, я проследовал за ним. В моей комнате, которую мне выделили в посольстве, меня ждал уже знакомый «инженер» из «органов», что должен был курировать поездку Катаева. В руках он держал сверток, завернутый во вчерашний выпуск «Таймс».
— Вам просили передать, — сказал он, кладя сверток на стол. — Немецкие сувениры.
Я понял, о чем идет речь. Но сейчас меня интересовало другое.
— Присаживайтесь, товарищ, — указал я ему в кресло. — Разговор будет короткий. Вчера я встречался с «Вектором». Он доложил мне о рассинхронизации в работе по Кембриджу. О том, что разные ведомства тянут наших людей в разные стороны, рискуя провалить все дело.
Чекист сидел с каменным лицом, ничем не выдавая своих эмоций.
— С сегодняшнего дня вся работа по Кембриджской группе, а также по ученым-физикам, ведется по единому плану. Моему плану, — подчеркнул я. — Ваша задача — немедленно связаться с резидентами ОГПУ и Четвертого управления и донести до них мои указания. Пусть считают что это воля товарища Сталина. Первое: всякая самодеятельность прекращается. Все контакты с агентурой — только с санкции «Доры», который является старшим по этому направлению.
Я сделал паузу, глядя ему прямо в глаза.
— Второе, и главное. Меняется сама стратегия. Мы прекращаем охоту за «головами». Никаких вербовок с целью немедленного вывоза ученых в Союз. Никаких мелких заданий по добыче сиюминутной информации. И уж тем более — никакой подготовки к саботажу и подрывной деятельности.
В возбуждении я встал и начал прямо по-сталински ходить туда-сюда по комнате.
— Я ставлю вам совершенно другую задачу. Мы будем взращивать нашу агентуру. Из этих студентов, вроде Филби, мы должны вырастить не шпионов-осведомителей, а будущих руководителей британских министерств и спецслужб. Не мешайте им делать карьеру. Наоборот — помогайте. Нам нужны не их сегодняшние сплетни, а их завтрашние возможности. То же самое касается и ученых-физиков. Наша задача — не перевезти их в Харьков, а помочь им внедриться в самые секретные лаборатории Оксфорда, Кембриджа, Адмиралтейства. Мне нужны не их руки в Союзе, а их глаза и уши здесь. Чтобы, когда англичане начнут разработку действительно прорывных военных технологий — а они начнут, — мы получали информацию не через пять лет, а через неделю после старта проекта. Создавайте тихую, глубокую, интеллектуальную сеть.
Наконец, я остановился прямо перед ним.
— Ваша задача, как куратора, — проследить, чтобы товарищи из смежных ведомств эту новую доктрину поняли. И приняли к исполнению. Любых несогласных, независимо от званий и ведомственной принадлежности, от работы отстранить и отправить в Москву. Я лично разберусь с их начальством. Вам все ясно?
— Так точно, товарищ кандидат в члены ЦК, — глухо ответил он. На его каменном лице впервые промелькнуло что-то похожее на страх, смешанный с уважением.
— Вот и отлично, — я снова сел за стол и демонстративно развернул сверток с фотоаппаратом. — А теперь передайте профессору Катаеву, чтобы готовился. Он едет в Кембридж сегодня. А у нас с вами дел в Лондоне больше нет. Можете быть свободны.
Когда он вышел, я взял в руки принесенный им пакет.
Под газетой лежал черный кожаный футляр. Внутри, в бархатном ложе, покоилась она — новенькая, пахнущая металлом и оптическим стеклом, немецкая «Лейка-III». Рядом — несколько кассет пленки «Кодак» и отпечатанный на машинке листок с краткой инструкцией на русском языке по зарядке и установке основных режимов. Я взял ее в руки. Маленькая, плотная, идеально лежащая в ладони. Инструмент. Я несколько минут потренировался вхолостую: мягкий, почти беззвучный щелчок затвора, удобное колесико смены выдержки, плавный ход кольца фокусировки. Спрятанная во внутреннем кармане пиджака, она была практически незаметна.
Через полчаса я собрал у себя руководителей ключевых групп. Пора было начинать основную работу.
— Итак, товарищи, программа на сегодня, — я говорил быстро, как на военном совете, раздавая приказы. — Товарищ Яковлев, вы с Артемом Ивановичем сегодня выезжаете в Криклвуд, на завод «Хендли Пейдж». Официальная цель — ознакомление с производством их новых бомбардировщиков. Ваша реальная задача — оценить их технологию сборки крыла большого удлинения и конструкцию щелевых закрылков.
— Зинаида Виссарионовна, — я повернулся к Ермольевой, — для вас организована встреча с профессором Флемингом в госпитале Святой Марии. Ваша задача ясна — любой ценой добыть сведения об эксперименте Флеминга, и, по возможности, получить у него образцы культуры. Результат доложите сегодня вечером.
Ермольева порывисто вскочила с кресла, будто хотела прямо сейчас пешком бежать к подлецу Флемингу, чтобы вытрясти из него драгоценную плесень. Я обернулся к Катаеву.
— Семен Исидорович, вы едете в Кембридж. Официально — с визитом вежливости в Кавендишскую лабораторию к лорду Резерфорду… Это важно для престижа нашей советской науки, и вы с этим справитесь блестяще.
Я сделал паузу, давая ему осознать важность момента.
— Но ваша реальная задача глубже. Вы должны слушать. И, что еще важнее, — слышать то, о чем они не говорят вслух, в официальных докладах. Меня интересуют не их опубликованные работы, я их и так могу прочесть. Меня интересует то, что обсуждается в кулуарах, за чашкой чая. Какие темы считаются у них самыми «горячими»? Какие эксперименты только готовятся? В какой области они ожидают прорыва в ближайший год-два? Вы должны привезти мне не протокол визита, а карту их научных фронтиров.
Я видел, как загорелись его глаза. Такая постановка задачи была ему, ученому, абсолютно понятна и близка.
— Второе. Вы встретитесь там с учеными-эмигрантами из Германии, бежавшими от Гитлера. Ни в коем случае не пытайтесь их вербовать! Не предлагайте им переехать к нам! Ваша задача — просто поговорить. Как коллега с коллегой, на их родном немецком. Мне нужен ваш психологический портрет на каждого из них. Кто горит чистой наукой? Кто тоскует по родине и ненавидит фашизм настолько, что готов действовать? А кто просто ищет теплое место и сытный грант? Мне нужно понять их истинную мотивацию.
— И третье, — продолжал я, — встреча со студентами. Вы увидите много молодых, восторженных глаз. Присмотритесь к ним. Нам не нужны все. Нам нужны самые умные и самые идейные. Те, кто задает не пропагандистские, а самые глубокие, каверзные научные вопросы. Те, в ком вы почувствуете не просто веру в коммунизм, а настоящий, звериный научный талант. Запомните их фамилии, темы их курсовых. Ваша оценка, как ученого с мировым именем, будет для меня решающей.
Катаев поднял на меня изумленные глаза.
— Вы хотите с моей помощью получить полный срез современной английской науки? Не много ли вы возлагаете на меня?
Я откинулся на спинку кресла.
— Семен Исидорович, поймите. Мы не можем угнаться за ними по всем направлениям. Мы должны бить точечно, в самые перспективные технологии. А чтобы выбрать эти точки, мне нужен советник, который понимает в фундаментальной науке больше, чем я, и больше, чем любой полковник из ОГПУ. Вы будете моими глазами и ушами в Кембридже. Всю информацию — ваши наблюдения, оценки, фамилии — вы передадите мне лично, в зашифрованном виде. А я уже сам решу, какие из этих «контактов» и «тем» передавать в дальнейшую разработку нашим «специалистам».