Виктор Коллингвуд – Леонид. Время выбора (страница 14)

Мы неслись по пустынным утренним улицам. Невский, еще не разбуженный хаосом клаксонов и гомоном толпы, казался нахмуренным и строгим. Здесь особенно чувствовался контраст между шумной, деловой, немного азиатской Москвой, и холодным, чинным, европейским Ленинградом. Его гранитные набережные, идеальные прямые линии проспектов, темные водные каналы — все дышало памятью об имперском прошлом этого самого необычного города нашей страны.

В Смольном, этом бывшем легендарном штабе революции, а теперь — Ленинградском горкоме ВКПб, царила гулкая, деловая суета. Длинные, бесконечные коридоры, натертый до блеска паркет, строгие лица людей с папками, бесшумно скользящие мимо. Киров встретил меня у дверей своей любви, светлого кабинета. Энергичный, улыбающийся, пышный, он экспансивно сгреб меня в объятия.

— А, московский гость! Как доехал? Что-то ты не очень выглядишь. Не спал дорогой?

— Некогда спать, Сергей Миронович, — пока секретарша Сергея Мироновича разливала по стаканам крепкий чай, я сразу перешел к делу. — Времени в обрез, поэтому сразу к главному. Мы в ЦК приняли решение: поездка в Америку должна дать нам не просто красивые самолеты, а всю технологическую цепочку. И начинается эта цепочка с металла. Собственно, за этим я и здесь.

Киров внимательно слушал, и я видел, как загорелись его глаза. Он явно хорошо помнил наш недавний разговор о специализированных научно-технических учреждениях, занимающихся сталями и сплавами.

— Нужно немедленно, не ожидая нашего возвращения, начать организационную работу. Мы создаем здесь, у вас, на базе завода Красный Путиловец и Большевик, два головных всесоюзных института. Первый — НИИ Стали и Брони. Главная, крайне срочная задача — литая танковая броня. Уйти от нашей хрупкой, нетехнологичной брони к вязкой, гомогенной, литой. Дело непростое. Необходимо изучить все: химию, легирование, подготовку отливки башен.

Киров просиял. Он обожал масштабные, большие проекты.

— И правильно! Давно пора! А второй?

— Второй, Сергей Миронович, еще важнее. НИИ Специальных Сплавов. Главная задача — жаропрочные материалы. Они нужны для клапанов авиационных моторов, лопаток турбокомпрессоров. А в самой ближайшей перспективе — для лопаток газовых турбинных реактивных двигателей. Здесь мы не просто отстаем. Мы, можно сказать, в каменном веке!

Сергей Миронович тут же схватил трубку.

— Смольный! Соедините меня с профессором Беляевым из Политехнического университета. Срочно! Николай Ильич? Киров беспокоит. Бросайте все, через двадцать минут ожидаю у себя. Вопрос государственной важности!

Через полчаса в кабинете появился невысокий, седовласый, очень энергичный человек с высокими, пронзительными глазами — профессор Николай Ильич Беляев, светило советской металлургии. Я, кратко изложив ему внутреннюю проблему, сделал упоры на жаропрочных сплавах. Он слушал, не перебивая, постукивая пальцами по столу.

— Товарищ Брежнев, — сказал он, когда я закончил, четко и без всякой подобострастии, — в лабораторных условиях, в тиглях, мы можем получить сплавы, не уступающие мировым. Но проблема в технологии их массового производства! Для получения стабильной плавки таких сплавов с заданным химическим составом и чистотой без импортного оборудования у нас могут возникнуть проблемы. Конкретно — нужны американские электродуговые печи фирмы «Лектромелт».

— Что это такое? — спросил Киров.

— Это единственные в мире печи, — терпеливо пояснил Беляев, — оборудованные системой точного контроля температуры дуги и состава атмосферы в печи. Они позволяют вводить легирующие присадки с ювелирной поверхностью и получать на выходе сплава строго заданные параметры. Без их печей любая наша попытка наладить массовое производство жаропрочных сталей превращается в очень дорогую и опасную лотерею!

Слушая его, я тут же сделал пометку в своем блокноте. Нужны печи — будут печи!

— Спасибо, профессор. Ваше мнение предельно ясно. Таким образом, в списке первоочередных закупок в Америке мы вносим печи «Лектромелт».

Я повернулся к Кирову, который уже сиял от возбуждения.

— Сергей Миронович, теперь вы видите? Задачи колоссальные. Начните подбирать лучшие кадры, ищите площадку под новым корпусом. Оборудование я займусь.

Он твердый, по-мужски, пожал мне руку. Первая, самая важная задача в Ленинграде была выполнена. Фундамент для будущего технологического рывка был заложен.

Из аристократической тишины Смольного «Эмка» нырнула в грохочущий, пропитанный дымом и металлом мир Кировского завода. Бывший Путиловский, колыбель революции и индустриальный гигант, жил в лихорадочной, голодной жизни. В огромных, гулких, как соборы, цехах под тусклым светом фонарей рождались танки.

У ворот меня встретили директор, крепкий хозяйственник сталинской закалки, и главный конструктор танкового КБ — долговязый Семен Александрович Гинзбург На заводских стапелях стояли корпуса Т-28 — громоздких, неуклюжих трёхбашенных «сухопутных дредноутов», гордости РККА. После осмотра основного производства директор Карл Мартович Отс с торжествующим видом подвел меня к одному из танков, стоящему в стороне и сверкающему свежей краской.

— Вот, Леонид Ильич, выполните ваше указание! — пробасил он. — Опытный образец модернизированного Т-28. Сняли пулеметные башенки, как вы и советовали на том совещании. Усилили лобовую броню до пятидесяти миллиметров. Скоро представим его правительственной комиссии!

Танк действительно выглядел лучше. Без нелепых пулеметных башенок он, казалось, стал более приземистым, хищным и грозным. В лучшую сторону изменилась форма верхнего лобового листа — вместо ломаного он стал сплошным.

Я молча обошел его, постучал костяшками пальцев по броне, затем подтянулся и заглянул в люк механика-водителя.

Выбравшись и отряхнув руки, я повернулся к замершим в ожидании похвалы директору и конструктору.

— Это правильный шаг. Но надо продолжить модернизацию.

Я посмотрел прямо на конструктора, который, насторожившись, ждал моего вердикта.

— Первое — вооружение. Ваша короткоствольная пушка КТ-28 — это недоразумение. Она годится только для стрельбы шрапнелью по живой силе. Для борьбы с бронетехникой противника она бесполезна — не пробьет броню ни одного приличного танка. Сюда, в эту башню, нужно поставить новую, мощную 76-миллиметровую пушку Грабина. С ней этот танк сможет бороться и с существующими, и с перспективными образцами иностранной бронетехники. Свяжите связь с Грабиным, как только он создаст танковую пушку, немедленно — за работу!

Конструктор побледнел, но изменился. Установить куда более мощную артсистему в старую новую башню была нетривиальной панелью.

— Вторая — связь. Я не вижу антенного входа. Где радиостанция?

— Так ведь, товарищ Брежнев, рации даются только на командирские машины…

— Снова — здорово! Каждый танк, — отрезал я, — начиная с этой производственной серии, должен быть оснащен рацией. Танк без связи — это слепой, глухой и бесполезный бронированный гроб. Это аксиома, и обсуждать ее мы не будем. И, кстати, неплохо бы на корме танка установить еще и телефон — для связи с пехотой…

Я снова посмотрел на башню.

— И пересмотрите уже форму башни… Один удачный прилет — и весь экипаж в братской могиле. Башня должна быть конической формы, с рациональными углами наклона, чтобы вражеские болванки от нее рикошетили, а не проламывали броню. А самое лучшее — броня двойной кривизны, и это означает — нужна литая башня.

Наступила тишина. Директор завода Карл Отс и главный конструктор Семен Гинзбург были ошеломлены. За пять минут я не просто раскритиковал их работу, а выдал четкую программу прогрессивной машины на год вперед. Чувствовалось, однако, что последняя моя реплика про башню задела Гинзбурга за живое.

— По башне и орудию мы будем работать, товарищ Брежнев, — сказал он, с трудом скрывая раздражение. — Но это все, так сказать, надстройка. А у нас фундамент гнилой. Главная наша беда, наша боль — это ходовая.

Он перешел в контрнаступление, очевидно, желая продемонстрировать, что и он не сидит сложа руки, а решает сложнейшие задачи, спущенные из Москвы.

— Как вы и поручали год назад, мы занялись вопросами — и подвеской, и трансмиссией. С подвеской дела неплохие. Мы разработали и применяли торсионные валы на опытном шасси.

Он превратился в чертежи, разложенные на соседнем столе.

— Результаты удовлетворительные. Ход действительно стал более плавным, удалось высвободить объем внутри корпуса. Конечно, есть проблемы со стабильностью характеристик стали для торсионов, но это вопрос к металлургам. В целом, направление ясное, и мы по нему движемся. А вот с трансмиссией — настоящий ад.

Он с силой ударил ладонью по столу.

— Ваши планетарные редукторы — это какой-то заколдованный круг! Мы изучили все патенты, разработали несколько конструкций. Но ничего не работает как надо! Шестерни крошатся, подшипники горят, сама коробка после часа работы на стенде раскаляется докрасна. Мы не гарантируем ни надежности, ни приемлемого ресурса. Наши механики-водители так и будут вылезать из танка без рук, выжимая эти чудовищные рычаги старой коробки.

Он смотрел на меня с вызовом, почти с отчаянием. Он, один из лучших конструкторов страны, признавался в своей бессилии. Он уперся в тот самый невидимый технологический барьер, о котором я так хорошо знал: отсутствие прецизионных станков, нужных сталей и, главное, — культуры производства.