Виктор Коллингвуд – Леонид. Время выбора (страница 15)
Я спокойно выдержал его взгляд. Проблемы есть, кто спорит? И их надо решать.
— Я знаю, Семен Александрович, — сказал я тихо. — И я знаю, почему у вас ничего не получается. Вы пытаетесь изготовить швейцарские часы с помощью кувалды и зубила. Проблема не в вашей конструкции. Проблемы в технологиях, которых у нас в стране пока просто нет.
Я повернулся к ним обоим.
— Поэтому одной из целей моей поездки будет закупка необходимых патентов на техпроцессы и оборудование. Купим и прецизионные зуборезные станки и оборудование для термообработки шестерен. И тогда все изменится.
С «Красного путиловца» мы переехали на завод «Большевик» — второй индустриальный столп Ленинграда, его главный артиллерийский арсенал. В исполинских цехах, в идеальном порядке, стояли готовые артиллерийские системы — от огромных морских орудий до полковых пушек.
Нас проводили в цехе морской артиллерии, гордости завода. На огромных стапелях лежат длинные, изящные стволы 130-миллиметровых орудий для эсминцев и 180-миллиметровых — для новых крейсеров проекта «Киров». Я остановился у чертежей новой 130-миллиметровой установки Б-13 и, повернувшись к главному конструктору, задал вопрос, которого он явно не ждал.
— Угол возвышения — сорок пять градусов? — я ткнул пальцем в чертеж.
— Так точно, товарищ Брежнев.
— Это вчерашний день, — резко заметил я. — Через пять лет любой эсминец, который не сможет вести зенитный огонь первым калибром, будет беззащитной мишенью для пикирующих бомбардировщиков. Будущее — за универсальной артиллерией. Начните продумывать установку с углом возвышения до восьмидесяти пяти градусов и с автоматическим заряжанием на всех углах стрельбы!
Конструкторы переглянулись. Задача казалась им невыполнимой и, главное, — ненужной. И тут вперед выступил главный конструктор артиллерийского КБ завода: человек, сочетавший оригинальное имя — Иван Иванович Иванов — широту взглядов, несомненный талант и невероятно скверный характер.
— Прошу прощения, товарищ из ЦК, — в его голосе прозвучали ехидные нотки. — Но позвольте полюбопытствовать: я прекрасно помню прошлогоднее совещание в наркомате, где вы подвергли резкой, уничижительной критике идею универсального дивизионного орудия. Вы тогда назвали ее «дорогостоящим и бестолковым барахлом, которое плохо стреляет и по танкам, и по самолетам». А теперь вы требуете от нас создать именно такой «компромисс» для флота. Где же логика?
И посмотрел на меня с нескрываемым торжеством.
«Нда, а вы, товарищ „Иван Иваныч Иванов, с утра ходит без штанов“, похоже, из тех, кто любит похваляться способностью вставить шпильку начальству» — невольно подумал я.
— Логика — в диалектике, Иван Иванович. И в специфике боевых действий. Дивизионная пушка на суше — это одно. Главный калибр на эсминце, на море — это совсем другое.
Сделав паузу, я обвел взглядом присутствующих.
— Дивизионная артиллерия действует под прикрытием скорострельных зениток, при поддержке мощный корпусных батарей и артиллерии ТАОН. При угрозе авиаудара со стороны противника они могут вызвать истребители. А теперь давайте возьмем эсминец: этот небольшой корабль находится посреди моря, в сотнях километров от собственных баз. У него нет «соседней батареи». Он один. Каждый грамм веса, каждый квадратный сантиметр палубы у него на счету. Он не может позволить себе роскошь иметь специализированную артиллерию!. Чтобы выжить при воздушной атаке, он должен иметь возможность поднять в небо все свои стволы. Для флота универсальная артиллерия — не компромисс, а единственно возможный путь к выживанию.
Я посмотрел прямо в глаза Иванову.
— Авиация, Иван Иванович, в будущей войне станет главным врагом любого надводного корабля. Не линкоры и не крейсера, а торпедоносцы и маленькие пикирующие бомбардировщики с пятисоткилограммовой бомбой под брюхом. Запомните это!
Иванов молчал. На это ему нечего было возразить.
Из морского цеха мы перешли в опытный. Здесь стояли готовые 76-миллиметровые пушки 3-К, переданные с завода имени Калинина для проведения модернизации. Я подошел к одному из них, провел рукой по холодному, тщательно обработанному стволу.
— Ну, а как продвигаются дела по моему предложению о увеличении калибра зенитки 3-К?
Товарищ Иванов замялся.
— Ведем расчеты, товарищ Брежнев… Дело очень сложное, ответственное…
…и в этот момент из-за станка шагнул высокий, худощавый молодой человек в неловко сидящей на нем форме военного инженера. Его светлые, почти бесцветные глаза горели за стеклами очков.
— Разрешите доложить, товарищ член ЦК! — его голос прозвучал так четко и уверенно, что все обернулись. — Инженер-конструктор Устинов. Ваше предположение…
На мгновение я «поплыл». Сознание мое нырнуло в омут памяти, да так глубоко и резко, что пропали куда-то и заводской цех, и люди вокруг. Устинов… Дмитрий Федорович…
— … полностью подтвердилось! Ствол «немецкой» 3-К имеет колоссальный, почти двукратный запас прочности! Наши расчеты показывают, что мы можем безболезненно расточить его под новым, 85-миллиметровым пространством. Дульная энергия возрастет на сорок процентов! Потолок досягаемости — на полтора километра! Это будет лучшая зенитная пушка в мире!
Устинов говорил быстро, страстно, как безнадежно влюбленный в технику человек. Выслушав его, я задал один-единственный вопрос, и то больше для того чтобы проверить его.
— Хорошо. Мощность мы увеличиваем. А как быть с ресурсом? Увеличение калибра и новое, более мощное зарядное устройство приводят к катастрофическому разгару ствола. Он у вас «умрет» после пятисот выстрелов!
Устинов смотрел на меня с восторгом, как ученик мудрого учителя, который задал именно тот вопрос, которого он ждал.
— Мы рассчитываем ее под дигликолевый порох, как вы и определили на совещании в Москве! У него более низкая температура горения. Мы уже уже посчитали: с этим порохом, даже в увеличенном калибре, живучесть ствола не только не уменьшится, но и, возможно, даже немного возрастет!
В цеху повисла тишина. Я смотрел на этого молодого, одержимого инженера и понимал, что передо мной — тот самый человек, которого я искал. Не просто исполнитель, но будущий организатор всей оборонной промышленности. Человек, способный мыслить системно и видеть на десять шагов вперед. Это я удачно зашел! Найти такой алмаз здесь, в опытном цеху, — успех, сравнимый с открытием нового месторождения нефти. Нужно немедленно взять его под свое крыло!
Я повернулся к ошеломленному директору и Кирову, который с улыбкой наблюдал за этой сценой.
— Этот инженер, — сказал я медленно и отчетливо, — поедет со мной в командировку в Америку. В качестве моего личного помощника по вооружениям.
Это было неслыханно. Немыслимо. Нарушение всех правил и субординаций. Товарищ Иванов, разумеется, сражу зе грудью бросился защищать свои кадры:
— Но, товарищ Брежнев… у него же нет ни визы, ни загранпаспорта, а вы уже скоро едете… это длится месяцы…
Не слушая его, я смотрел на Устинова, который стоял бледный, как полотно, не веря в происходящее. В один миг рухнули все его жизненные планы, и возникли новые — и очень соблазнительные!
— Товарищ Устинов, у вас есть два дня на сборы, — сказал я ему. — Паспорт и визу я обеспечу. Ведь обеспечим же товарищу визу, да Сергей Миронович?
Через час в моей записной книжке появился прямой номер начальника Ленинградского управления ОГПУ. Нужно было ковать железо, пока оно горячо, пока Сталин поддерживает мои начинания, а Киров готов оказать им содействие здесь, в Ленинграде. Мне нужны специалисты.
На Кагановичах далеко не уедешь.
Насчет визы пришлось звонить напрямую в ОГПУ. Я сообщил дежурному, кто я и чего хочу. Через несколько минут телефон перезвонил. Я снял трубку.
— Товарищ Брежнев? — спросил сухой, безликий голос. — С вами будет говорить начальник Управления ОГПУ по Ленинградской области, товарищ Медведь.
Секундная пауза, щелчок в мембране.
— Леонид Ильич, добрый вечер, — раздался в трубке спокойный, даже какой-то домашний голос. — Филипп Демьяныч Медведь беспокоит, начальник ЛенОГПУ. Мне передали, вы хотите переговорить по поводу выездной визы военинженеру Устинову? Полагаю, это возможно. Однако, я хотел бы обсудить вопрос очно. Не могли бы вы разделить со мной буквально полчаса?
— Конечно! — не видя подвоха, согласился я.
— Прекрасно! Машина для вас уже выслана!
Через десять минут я уже сидел в черной «Эмке», которая неслась по пустынным гранитным набережным в Ленинграде. Подъехали мы не к парадному фасаду монументального здания на Литейном проспекте, а нырнули в неприметную арку и остановились у бокового подъезда. Внутри — тишина, тусклый свет, бесконечные коридоры, пахнущие сургучом и казенной тревогой.
Кабинет Медведя был большим, почти аскетичным: массивный стол, карта в округе на стене, портреты Дзержинского, Менжинского и Ягоды. Сам хозяин кабинета, невысокий, плотный человек с козлиной «феликсовской» бородкой и усталым, одутловатым лицом, встретил меня радушно.