Виктор Коллингвуд – Леонид. Время выбора (страница 13)

Приемная оказалась пуста. Посреди комнаты на огромном столе были аккуратно, веером, разложены свежие советские и зарубежные газеты, среди которых я мельком заметил глянцевую обложку американского «Лайфа». Поскребышев, сидевший за своим столом у левой стены, молча кивнул в сторону небольшой комнаты, которую аппаратчики в шутку называли «предбанником». Дежурный полковник охраны, не глядя на меня, произнес заученную фразу:

— Оружие имеется?

— Нет.

— Проходите!

Двустворчатая дверь с тамбуром беззвучно открылась и закрылась за мной. Я оказался в кабинете. В воздухе стоял густой, тяжелый запах табака «Герцеговина Флор». Сталин сидел за большим письменным столом в самой глубине кабинета, заваленным книгами и бумагами, и раскуривал трубку. При моем появлении он встал из-за стола и, по своему обыкновению, стал расхаживать по кабинету.

— Здравствуйтэ, товарищ Брэжнев. У нас в Президиуме ЦэКа ходят слухи что вы собрались эмигрировать в Америку! — с хитринкой в глазах произнес он, вплотную подходя ко мне.

По тону я понял, что Хозяин не сердится на мое самоуправство.

— Басни это, товарищ Сталин! Я верный сын трудового народа! — полушутя, полувсерьез отвечаю ему в тон.

— Ну, «сказка ложь, да в ней намек». Давайтэ, рассказывайте, что вы там задумали!

От сердца отлегло. Кажется, разговор идет нормально.

— Товарищ Сталин, — я положил перед собой на край стола свою увесистую папку. — Речь пойдет о комплексном технологическом перевооружении нашей промышленности с использованием ресурсов американских фирм. Народное хозяйство нуждается в новых технологиях. Вот заявка от наркома Орджоникидзе на технологии крекинга для производства сотого октана. Вот — от командующего ВВС Алксниса на штурмовики. Вот — от профессора Климова на турбокомпрессоры. От приборостроителей, от химиков, от двигателистов, от врачей…

Я начал рассказывать, подробно докладывая по каждому пункту. Сталин медленно прохаживался по ковровой дорожке от стола к книжному шкафу в простенке между окнами. Ходил он мягко, почти бесшумно, не порывисто, но каждое движение было наполнено сдержанной, концентрированной энергией. На пункте о грузовиках повышенной проходимости он остановил меня.

— Пачему Амэрика?

— Потому что только у них есть сборочные конвейеры такого уровня и культура массового производства, которая нам нужна.

— Пачему вы выбрали фирму-банкрот? Ви хотитэ тратить народные дэньги на спасение капиталистов?

— Банкрот, товарищ Сталин, — это не слабость, а наша сила. Он будет сговорчив. За возможность выжить он продаст нам все, что нам нужно, все что можно и что нельзя. А мы сэкономим годы и миллионы.

Он подошел ближе, заглядывая мне в глаза.

— Это авантюра, таварищ Брэжнев. Слишком дорого. Слишком рискованно. Где гарантии, что этот банкрот не впарит нам какое-нибудь барахло?

— Товарищ Сталин, я же не один поеду. Возьму профильных специалистов. Посоветуюсь с ними на месте, телеграфирую в Москву, в профильные НИИ, в ЦК….

Я говорил, а он молча слушал, и взгляд его становился все более жестким, все более непроницаемым. Закончив, я замолчал. Все аргументы были выложены.

Он отошел к окну и долго стоял спиной ко мне, глядя на лежавшее напротив здание Арсенала. В кабинете повисла такая тишина, что я слышал, как стучит кровь у меня в висках. Затем он медленно прошелся по кабинету, вернулся к столу, выбил трубку в массивную пепельницу. Время остановилось.

Наконец он поднял на меня свои тяжелые глаза.

— Харашо. Езжайтэ вместе с Микояном. Он — глава делегации. Вы- замэститель. Прэзидиум ЦеКа выделит вам чэтыре миллиона долларов.

Внутри все оборвалось от облегчения. Я победил. Четыре миллиона — очень приличная сумма. Будет на что разгуляться!

Я уже повернулся, чтобы идти, когда его тихий голос догнал меня у самой двери:

— А таварищ Каганович праследит, чтобы ни один народный доллар не был потрачен зря. Он будет контролировать закупки. Можете идти!

Глава 7

Через пару дней я получил выписку из протокола заседания Президиума ЦК. Решение направить в США правительственную делегацию было официально утверждено. Главой делегации ожидаемо назначен опытный Анастас Микоян. Его заместителем по общим и политическим вопросам — Михаил Каганович. Я же получил полномочия по линии закупки научно-технической продукции. На меня возлагалась ответственность за закупки технологий в машиностроении, приборостроении, авиации и металлургии. Формулировка постановления была довольно обтекаемой, но суть ясна: я был мозгом и главной рабочей лошадью всей этой операции, в то время как Микоян выступал политическим знаменем поездки, ну а Каганович… Каганович, стажер хренов, должен был просто быть.

Об окончательном одобрении дела я узнал, что характерно, опять от Микояна.

— Ну что, Леонид, поздравляю! — бодро прокричал он в трубку «вертушки». — Ответственность огромная, так что готовься! Маршрут такой: через три дня выезжаешь ночной «Стрелой» в Ленинград. Там собираем всю рабочую группу делегации, решаем последние вопросы и грузимся на «Смольный». Пароход будет ждать нас со специальным рейсом. Пойдем первым классом, как полагается. Нечего перед капиталистами в драных штанах щеголять.

Перед самым отъездом, выкроив буквально полчаса, я назначил на конспиративной квартире короткую, сверхсекретную встречу с Берзиным, начальником Разведупра штаба РККА — тем, что впоследствии назовут «ГРУ». Он выслушал меня молча, не меняя своего каменного, непроницаемого выражения интеллигентного лица.

— Ян Карлович, — сказал я в конце, — я уезжаю за границу минимум на три месяца. Возможно, командировка затянется. А ситуация в Ленинграде, вокруг Кирова, мне очень не нравится. Там зреет что-то нехорошее.

— Мои люди тоже это чувствуют, — глухо ответил он. — После съезда обострились какие-то странные разговоры вокруг ленинградской парторганизации, особенно у… смежников.

— Я прошу вас, — я посмотрел ему прямо в глаза, — пока меня не будет, возьмите его под свой, личный, негласный контроль. Втайне от «соседей». Пусть ваши лучшие ребята из ленинградской резидентуры присмотрят за ним. Просто присмотрят. И если что — вмешаются.

Он долго молчал, а потом коротко, по-военному, кивнул.

— Будет сделано, Леонид Ильич.

Этого было достаточно. Я знал, что Берзин свое слово сдержит.

Вечер перед отъездом получился тихим и как будто тягучим, как застывший мед. В квартире пахло нафталином из распахнутых платяных шкафов и мамиными пирогами. Суета сборов, казалось, находилась где-то в другом измерении. Мать, поджав губы, уложила в мой жесткий фибровый чемодан теплые шерстяные носки — аргументы о том, что весной в Америке, даже самыми северными из своих штатах находящейся на широте Каменского, очень жарко, на нее не произвели ровно никакого действия. Рядом Валя заботливо заворачивала в полотенце банку вишневого варенья. Эта простая, почти деревенская забота, с вареньем и носками, так диссонировала с грядущей охотой за радиолампами и атомными секретами, что мне не удавалось сдержать улыбку.

Поздно вечером, когда все домашние уже угомонились, я сидел с Лидой на кухне. Я дал ей последние инструкции. Она кивала, не перебивая. Вся наша жизнь в течение двух месяцев сжималась в этом коротком деловом разговоре.

— Я договорился. В твоем распоряжении будет машина с водителем, — сказал я. — Если что-то понадобится, позвони прямо помощнику Микояна. Он все решит.

— Я справлюсь, — тихо ответила она. — Ты главное… возвращайся.

Перед самым уходом я зашел в детскую. В своей кроватке, раскинув ручки, спала Галочка. Ровное, едва слышное дыхание, смешная складочка на щеке. Я долго стоял, глядя на нее, и во мне поднималась тихая нежность. Вся эта погоня за технологиями, весь этот риск, от которого стыла кровь, — все это ради того, чтобы у таких вот маленьких, беззащитных существ было будущее. Другое будущее, без авиабомб и голода.

Я осторожно, боясь разбудить, наклонился и поцеловал ее в теплый, пахнущий молоком лоб. Она слабо причмокнула в ответ и продолжила спать.

…Глухая ночь. Ленинградский вокзал. Шипящий пар паровоза, отблеск мокрых от измороси рельсов, резкие окрики сцепщиков. У вагона «Красной стрелы» мы стояли с Лидой. Она была в легком пальто, без платка, и ветер трепал ее волосы. Мы молчали. Все слова были секреты. Осталось только это — последнее, отчаянное объятие, в котором смешались страх, надежда и обещание возвращения.

— Береги себя, — прошептала она.

— Ты тоже.

Проводница уже загоняла всех в вагон. Я еще раз поцеловал Лиду, вскочил на ступеньку поезда и обернулся. Поезд, плавно дрогнув, тронулся. Она стояла на перроне, маленькая, одинокая фигурка в огромном, гулком месте вокзала, и смотрела мне вслед. Я стоял у окна, пока ее силуэт не растворился в ночной темноте. Впереди был Ленинград. А за ним — весь мир.

Поезд шел до Ленинграда примерно 10 часов. Розовым майским утром «Красная стрела», грохоча колесами на стыках рельсов, вошла под закопченные своды Московского вокзала. Ленинград встретил так, как и должен был — моросью, промозглым ветром с невидимого залива и запахом каменного угля. На перроне, среди встречающих, возле сверкающий лаком «Эмки» меня уже ждал молчаливый человек в кожаном пальто.

— От Смольного, товарищ Брежнев. Прошу!