Виктор Климов – Разговор с внуком (страница 10)
Конечно, мы были стопроцентно советскими людьми и верили в социализм. Но в своей вере мы не были слепы и замечали все недостатки. Если по-настоящему окунуться в то время, то осознаешь, что в нем сошлись великая вера в наш строй, наш народ, партию с ее генеральными секретарями и другими руководителями и выработанные этой же верой чудовищные проявления предательства, пренебрежения товариществом, братством, карьеризм и «стукачество».
В конце 50-х годов, уже после XX съезда партии, развенчавшего Сталина, возник такой анекдот: «Малыш подходит к матери и спрашивает:
– Мама, Ленин хороший?
– Хороший, – отвечает мать.
– А Сталин?
– Плохой.
– А Берия?
– Тоже плохой.
– А Хрущев хороший?
– Чего ты привязался – хороший-плохой, плохой-хороший? Помрет – узнаем».
Это я говорю о том, как быстро менялось отношение к истории, к историческим фигурам уже на моем веку.
Первые стихи, в которых я изобразил себя стариком
Сегодня мы немного поговорим о стихах. Меня всегда занимала поэтическая форма. Вот если ты возьмешь стихи Пушкина, Лермонтова или Блока и попытаешься передать их содержание своими словами, то увидишь, как вдруг исчезнет то, что составляет суть поэтического слова, – живая человеческая душа. Яркая строка завораживает, заставляет подчиниться эмоциональному напору, передающемуся от стихотворения к стихотворению, его ритму. Такой отклик в душе другого человека, читателя, и есть главное условие поэзии. А слова, сказанные в другом порядке, не производят никакого впечатления…
Мне неизменно приходят на ум мои вызывающие сегодня улыбку детские стихи. Первое стихотворение я сочинил еще в шестом, может, седьмом классе. Я помню до сих пор то, что я тогда написал. Произошло это на занятиях в нашем школьном литературном кружке. Васильев как-то предложил нам:
– Ребят, попытайтесь написать стихи. Я вам тему не даю, пишите все, что вам в голову взбредет, но в стихотворной форме!
Мы переглядывались и смущенно улыбались, не понимая, что кроется за этим заданием. Однако потом зашевелились, заскрипели металлическими перьями. А немного погодя, проверив наши работы, учитель сказал:
– Ну что ж, дети, результаты этого творческого эксперимента оказались очень интересными. Попробуем их вместе разобрать. Вот, например, что написал Витя Климов. Витя, ты ученик седьмого класса, а уже вспоминаешь «юности дни».
И он вслух прочел мое стихотворение:
Все засмеялись, зашумели. Я тоже засмеялся, так как на слух мои стихи мне показались смешными, но затем резко покраснел от смущения.
Когда шум в классе немного стих, Васильев произнес:
– Вы напрасно смеетесь. Витя чувствует музыкальный ритм стиха, подобрал очень интересные образы и сравнения. Конечно, есть несоответствие между образом несчастного старика и реальным возрастом автора. Это и вызывает ваш смех. Но как раз в силу открытости миру личность поэта легко устанавливает контакты между разными мирами и временами. Например, Пушкин в юности тоже воображал себя стариком. Так что пробуй, твори и дальше, Виктор. Первый раз не получится, пробуй второй, не получится в девятнадцатый, не бойся двадцатого и тридцатого. Больше работай над языком, над формой и содержанием. Этот дар тебе не помешает в жизни.
Мы провели таким образом разбор наших стихов, идя от содержания к форме, в которой это содержание выражено, то есть путем практического усвоения образного языка. Васильев еще успел нам рассказать, что такое ямб и хорей, и познакомил с трехсложными размерами – дактилем, амфибрахием, анапестом. Только мы втянулись, так благодарны ему были, и его вдруг арестовывают. Ты уже знаешь об этой истории…
Я не знаю, кто из моих бывших однокашников по кружку стал настоящим, большим поэтом или литератором, – я тоже им не стал. Прогноз Васильева относительно меня отчасти сбылся: поэтические способности, начитанность, умение владеть словом, как оказалось, ценились не менее, чем ратные подвиги.
Стихи и творчество сближали меня с самыми разными людьми на новой, более высокой, чем бытовая, основе. Когда в кругу семьи или за дружеским столом я начинал читать свои стихи, то замечал, как становилось теплее, уютнее, как у людей распахивались души навстречу друг другу.
Клуб «Юный моряк»
Пожалуй, нет на свете мальчишек, которые не мечтали бы о море, необитаемых островах, штормах и приключениях. А в Мариуполе, где мы жили, море было под рукой, были моряки и летние пионерские лагеря, разбросанные по всему побережью, где в том числе учили морскому делу. Тогда же, в 30-х годах, были учреждены значки «Юный моряк» и «Моряк». Сдача норм на эти значки являлась первой ступенью в системе подготовки пионеров и школьников, проводимой под руководством организаций Осоавиахима14. Но дело это было сугубо добровольным.
Воспитание – это терапевтический процесс. Это не то, что вы можете навязать детям. Вы можете только предложить с той или иной степенью настойчивости, но все-таки это должно быть совместное предприятие между детьми и взрослыми. Так примерно было у нас. Никто нас не давил коммунистической идеологией, не преследовал тех, кто не мыслил в унисон.
Вот нас – ребят, девочек, пионеров и школьников – однажды летом собрали в такой лагерь:
– Ребята, а как вы смотрите на то, если мы организуем у себя клуб «Юный моряк»?
– А как?
– Давайте начнем изучать морскую азбуку, а потом и другие морские предметы.
Мы с радостью согласились, к тому же всем нам было интересно хоть на время почувствовать себя настоящими морскими волками. Всем участники сборов «Юный моряк» выдали тельняшки, как моряки называют эту фуфайку – тельник.
Утро у нас в лагере начиналось с общего построения. Происходило это примерно так. Кличет меня начальник лагеря и говорит:
– Товарищ вахтенный начальник?
– Есть! – стремглав бегу к нему, на ходу поправляя тельняшку.
– Через две минуты свистать большой сбор!
– Есть через две свистать сбор!
Громко свищу в дудку – ко мне из всех палаток и домиков устремляются десятки босоногих загорелых ребят. Сперва мы шли на завтрак в столовую, а затем под руководством специалистов с увлечением знакомились с военно-морским делом, готовились к сдаче норм, купались в море, загорали, играли в мяч, как самые обычные дети, вечером пели песни у костра. С другой стороны, школа юных моряков стала для меня, мальчишки, первым испытанием характера, закалила, дала полезные знания и практические навыки, которые пригодились в дальнейшей жизни.
А тогда – в далеком 1936 году – я мечтал получить заветный значок «Юный моряк». В нем было, кажется, восемь или девять норм. По первой норме требовалось, чтобы юный моряк знал и мог указать морские, речные границы, моря, каналы и главные реки. По второй норме юный моряк должен был рассказать о морских кораблях, их назначении и вооружении, по третьей – уметь разбираться в компасе, и так далее. Уже через месяц у меня как от зубов отскакивала информация, что крейсер имеет меньшее водоизмещение, чем линкор, большую скорость, что броня у него не такая толстая, а его основное назначение нести дозорную и разведочную службу и охранять свои торговые суда на морских путях. Готовясь стать юными моряками, мы изучали устройство морского компаса (с ударением на второй слог, как говорят моряки), чтобы иметь понятие, как корабль находит верный путь у берегов и в открытом море. Учились определять координаты судна – широту и долготу.
Но особенно мне была по душе морская азбука – семафор, которая применяется в качестве средства связи между кораблями на близких расстояниях. При помощи двух флажков сигнальщик передает знаки, которые при хорошей, ясной погоде можно разобрать на дистанции до двух миль. Например, сигнальщик поднял руки в стороны. Это означает букву «Т». Если правая рука поднята вверх, а левая опущена вниз – букву «И», и т. д. Передав весь текст, надо было послать сигнал окончания передачи: для этого буква «И» передается несколько раз подряд, то правой рукой, то левой. В качестве средства сигнализации у моряков используются и сами флаги. Одному флагу или целому сочетанию присваивается определенное значение. Эти слова и фразы собраны в своды сигналов: одно-, двух- и трехфлажные. В нашем лагере «Юных моряков» мы должны были уметь принимать и передавать семафором не менее тридцати знаков в минуту. Так это понравилось, все увлеклись. Весь лагерь ходил и друг другу семафорил.
Кроме того, каждый юный моряк должен был уметь вязать нехитрые морские узлы: прямой, брам-шкотовый, беседочный, рифовый. Во время летних каникул мы также сдавали нормы по плаванию и гребле на шлюпке. Все это давалось мне довольно легко. Плавать к тому времени я уже умел и проплыл пятьдесят метров без особых усилий.
Последним, и самым серьезным, этапом испытаний выдался однодневный шлюпочный поход. К участию в походе допустили только тех, кто успешно сдал основные нормы. Руководил походом опытный инструктор, имевший право управления шлюпкой на веслах и под парусом. Он договорился с рыболовецким совхозом, который выделил нам парусные лодки. И вот вечером у костра он объявил нам: «Все, завтра выходим в море!» Как же мы были счастливы, Сережа! Мы идем в море как самые настоящие моряки!