Виктор Кашкевич – Мифология «Ведьмака» (страница 16)

Разумеется, ключ ко всему — идея. Простая ведьмачья идея о необходимости очистить мир от истинных порождений Зла. И каждый ведьмак искренне ей предан.

Романы едва освещают общие принципы подготовки ведьмаков, а уж идеологическую обработку и вовсе оставляют за скобками. Но, судя по Геральту и другим его коллегам, которые попадают в поле зрения читателя, ведьмаки как будто составляют особый рыцарский орден и связаны друг с другом идеалами высокого служения. В книгах были бы невозможны причитания игрового Ламберта о том, как сильно он ненавидит жизнь ведьмака и как бы ему хотелось выбрать иной путь. На самом деле ведьмакам все пути открыты, и в романе это доказывает сам Геральт. Если помните, ради спасения Цири он отрекается от ведьмачества.

Я больше не ведьмак. Я перестал быть ведьмаком. На Танедде, в Башне Чайки, в Брокилоне, на мосту через Яругу. В пещере под Горгоной. И здесь, в лесу Мырквид… Нет, теперь я уже не ведьмак. Придется, видно, обходиться без ведьмачьего медальона.

Кстати, именно утрата медальона заставляет Геральта окончательно уйти с профессионального пути. Этот зловещий цеховой знак, который предупреждает о приближающейся опасности и помогает концентрировать волю для применения знаков, важен для ведьмака даже больше, чем эликсиры и мечи.

Итак, ведьмаки осознанно рискуют жизнью ради блага общества, относящегося к ним в основном неприязненно. Что это, если не проявление высшего альтруизма и подлинного гуманизма?

В таком случае для чего же надевать на себя маски бесчувственных и хладнокровных чудовищ, если вами движет благородная воля? Судя по всему, это компромисс, на который вынуждены были пойти ведьмаки, чтобы общество от них не отреклось. Смотрите сами: в прагматичном обществе, которым правят понятия выгод и издержек, много ли доверия странствующим фанатикам, что без конца слоняются по кладбищам и урочищам, не имея ни очага, ни постоянного ночлега? Рыцарь без страха и упрека вызовет в лучшем случае насмешку, как тот же Эйк из Денесле, бескорыстный истребитель чудовищ, богобоязненный и добродетельный рыцарь с выражением экстатического транса, застывшим на лице.

^{Страница из энциклопедии естественной истории Hortus Sanitatis. Я. Мейденбах, 1491 г.}

^{Wellcome Collection}

Если же такой бродяга назовется истребителем монстров и станет брать деньги (и немалые) за избавление от докучливых чудищ, то сразу обретет конкретные черты и вполне разумную мотивацию. Именно в расчете на этот повальный прагматизм ведьмаки облачили свою благородную борьбу против исконного зла в сухую форму тщательно выверенного ремесла. Людям проще довериться профессионалу, если он руководствуется каким-то кодексом. Им легче поверить в то, что нечеловеческие усилия в борьбе со злом способен приложить лишь тот, кто и сам не вполне человек. Взимание платы за исполнение своей миссии — это всего лишь разумный компромисс. Голодный ведьмак много не навоюет, да и тому, кто берет деньги за работу, доверия больше.

При этом ведьмачьего кодекса — особого свода правил, которым должно руководствоваться всем ведьмакам, — на самом деле просто не существует. В этом признается сам Геральт на страницах первого романа, в одном из отрывков под названием «Глас рассудка». Он говорит, что свои правила работы придумал себе сам. Опять же, лишь потому, что людям проще довериться тому, в чьем арсенале есть свод профессиональных правил. А главное, так проще самому Геральту: постановить себе за правило не брать заказы на убийство разумных существ и не вмешиваться в «цивилизованные» распри. Когда в Каэр Морхене Трисс обвиняет ведьмаков в равнодушии к проблемам мира, стоящего на грани масштабнейшей войны, Геральт осаживает ее:

Я — ведьмак. Искусственно созданный мутант. Я убиваю чудовищ. За деньги. Защищаю детей, если родители заплатят. Если мне заплатят нильфгаардские родители, я стану защищать нильфгаардских детей. И если даже весь мир превратится в развалины, во что я не верю, я буду убивать чудовищ на развалинах до тех пор, пока какое-нибудь из них не прикончит меня. Вот моя судьба, моя мотивация, моя жизнь и мое отношение к миру. И выбирал не я. Это сделали за меня другие.

При этом его слова о плате и деньгах звучат странно, если вспомнить, что он неоднократно никакой платы за работу не получал или ввязывался в бой без надежды на нее просто потому, что иначе не мог. Именно поэтому он вмешался в бой с «белками», напавшими на обоз под охраной краснолюдов в «Крови эльфов». Именно поэтому не остался безучастным в событиях, разыгравшихся в Цинтре вокруг Паветты. Поэтому встал на пути бандитки Ренфри и оказался в самой гуще расправы над чародеями на Танедде. Это известно всем, кто хорошо знает Геральта, — вот почему Трисс в том разговоре отбросила его довод о равнодушии ведьмаков: «…не разыгрывай передо мной бесчувственного, бессердечного, беспринципного и безвольного мутанта». Ибо он таким и в самом деле не является.

Ведьмаки точно так же способны на любовь и дружбу, как и любой другой человек. Получается далеко не всегда, но старание тоже идет в счет. Является ли безэмоциональность ведьмаков следствием их мутаций? Разумеется, нет. Мутации затрагивают некоторые аспекты физиологии, но психические реакции остаются прежними — в противном случае это бы противоречило самой идее ведьмачества как бескорыстной борьбы со злом. Все, что мы встречаем на страницах цикла применительно к описаниям ведьмаков, — это лишь элементы профессионального имиджа. Примерно как фирменный цинизм докторов и жизнелюбие могильщиков. То есть ведьмакам свойственны те же реакции и привязанности, что и обычным людям. Конечно, специфика профессии и образа жизни накладывает на них отпечаток, но ничто человеческое им не чуждо. Они способны испытывать симпатии и антипатии, им знакомо чувство семейной привязанности. Это видно на примере отношений Геральта с матерью Нэннеке и с другими ведьмаками из Каэр Морхена. Опять же, сам Геральт демонстрирует, что любовь и дружба — эмоции высшего порядка — доступны ведьмачьей натуре в полном объеме.

Можно сказать, что ведьмаки — продукт компромисса между силами Добра и Зла, Порядка и Хаоса, который после Сопряжения Сфер воцарился в Витчерленде. Когда все традиционные средства борьбы с Хаосом вроде странствующих рыцарей и белой магии показали свою неэффективность, нашлись смельчаки, решившиеся на союз с Тьмой. Чтобы бороться с ней, горстка смельчаков заключила договор со Смертью. Каждый ведьмак, дошедший до посвящения, как будто крещен ею и отпущен на неопределенный срок.

И вот ведьмаки выходят на большую дорогу. Они несут смерть, но движет ими благородная идея очистить мир от Зла. Если бы не это, ведьмаки бы стали куда более страшным бедствием для мира, чем полчища голодных вампиров. Но как члены ордена подлинного рыцарского служения, они твердо усвоили, что несут Смерть ради Жизни. Таким образом, ведьмачий нейтралитет — это нейтралитет Смерти. Смерти все равно, кого забирать, и невмешательство ведьмаков в дела простых смертных — часть негласного договора между ведьмаками и Смертью. То, что Геральт раз за разом нарушает этот договор, ибо не может просто отвернуться от Жизни, проливает свет на другую часть его души.

Глава 5. Общие темы саги

Каждое качественное литературное произведение представляет собой не просто сюжетную нить, ведущую читателя от точки А до точки Б. Подлинная литература — это всегда конструкт из множества смысловых уровней и скрытых на них взаимосвязанных символов. Некоторые важные для «Ведьмака» темы мы уже затрагивали ранее: проблемы расизма и ксенофобии, лицемерия и власти капитала. Однако два мотива пронизывают полотно повествования незаметно, хотя и скрываются в самой его основе.

Полагаем, вы уже убедились, что «Ведьмак» Сапковского — это почти классический пример так называемой глубокой литературы, или литературы со смыслом. Пусть даже и маскирующейся под развлекательное чтиво. Мы уже разобрались, что в коллективных образах народов Витчерленда писатель отразил целый комплекс собственных рассуждений на социально-исторические темы. Но мы еще не начали изучать сверхзадачу автора. Перед этим нужно рассмотреть еще один коллективный образ «Ведьмака». Женский образ.

Среди признанных корифеев жанра пан Сапковский, пожалуй, единственный писатель-мужчина, которого можно отнести к феминистам. Речь сейчас не о том феминизме, что отрицает право мужчин на существование. И даже не о феминизме, что стоит за гендерное равноправие. Нет. В творчестве Сапковского речь скорее о планомерном отстаивании превосходства женщин. Даже не так: о божественности женщин.

Среди женских персонажей цикла нет ни одного в полном смысле отрицательного — такого, какой бы вызывал отторжение. Вильгефорц — величественный чародей, мудрый и властный, претендующий на вселенское господство, — брызжет слюной в припадке триумфального экстаза, чем провоцирует несомненную неприязнь. Лео Бонарт — сам дьявол, не ведающий ни слабости, ни страха, — на поверку оказывается обыкновенным насильником, который к тому же не может справиться даже с хрупкой, ослабленной женщиной. Ловчие, что подбирают Цири на краю пустыни Корат, представляют собой целый комплекс звуков и запахов, вызывающих несомненную гадливость. Даже величественные эльфы из народа Ольх на деле лишь маньяки с комплексом реваншизма. Это всё — мужчины.