Виктор Кашкевич – Мифология «Ведьмака» (страница 17)

Среди женских персонажей таких не найдется. Даже те из них, кто играет против Цири, Геральта и Йеннифэр, неизменно вызывают уважение и почти восторг.

Беспощадная бандитка Ренфри, она же Сорокопутка, проявляет невероятную жестокость и безжалостность, однако автор заставляет читателя проникнуться сочувствием именно к ней, а не к замшелому и трусливому магику Стрегобору. Филиппа Эйльхарт — Мария Медичи от мира меча и магии — каких только дел не творила своими ухоженным пальчиками, но была достаточно убедительна, чтобы в определенные моменты ей хотелось сочувствовать. Францеска Финдабаир — старейшая эльфийка и самопровозглашенная королева эльфов — совершила окончательный акт геноцида своего народа, но все же покоряет мудростью, красотой и непостижимостью. А другие чародейки из Монтекальво, какие бы коварные планы ни строили, в скольких бы заговорах и убийствах ни участвовали, всегда олицетворяют собой интеллект и стиль и в конечном счете обыгрывают своих противников.

Жрицы, друидки, рыбачки со Скеллиге, наемницы, предводительницы карательных отрядов, военные преступницы и даже озлобленные на весь свет эльфийки — все они описаны так, чтобы вызывать у читателя целую гамму чувств: от ироничной симпатии — а иногда даже жалости — до подлинного уважения. Даже кровожадная брукса, стремящаяся превратить проклятого растяпу-Нивеллена в кровожадное чудище, — и та предстает проводницей великой исцеляющей силы любви. Той самой, настоящей, что рушит все преграды и снимает проклятия.

^{Чудовищная ведьма-брукса на метле. К. Сафтлевен, сер. XVII в.}

^{The Rijksmuseum}

Ни один из женских персонажей не вызывает у читателя отвращения — важнейшего у Сапковского атрибута злодея. Каждый женский образ на страницах романа описан с колоссальной симпатией и — главное — уважением. Кроме того, в описаниях женщин не встречается вульгарность — свойство, которым часто награждают своих героинь некоторые творцы жанра, включая даже основоположников.

И всему этому есть одна существенная причина.

В каком-то из своих интервью пан Сапковский назвал себя агностиком, то есть признался в готовности поверить во что-то божественное и чудесное при наличии веских доказательств. Если судить по творчеству писателя, то единственным по-настоящему веским и доказанным чудом он считает способность женщины к продолжению рода. Вначале была пустота и тишина, но потом в этот мир из ниоткуда пришел Человек. И привела его Женщина.

Мысль о божественности женского начала пронизывает все творчество Сапковского. Именно ею писатель руководствовался, создавая Витчерленд со всеми его богами и другими высокими материями.

Внешне божественность женского начала декларируется в «Ведьмаке» на уровне художественных образов. В Витчерленде не так много религиозных культов, как можно было ожидать. Старшие народы — эльфы, краснолюды, гномы, низушки и прочие — в романе не обнаруживают какого-либо внятного комплекса религиозных верований. Скорее всего, им присущи убеждения в диапазоне от языческого культа предков до продвинутого пантеизма, то есть когда наука и магия, как учение о природе и ее закономерностях, настолько развиты, что неотличимы друг от друга. При этом один персонализированный культ, общий для всех Старших народов, в романе все же упоминается.

Это культ Даны Меабдх (Dana Meabdh), Королевы, или Девы полей, — богини, символизирующей природу, ее возрождение и обновление. Даже не просто символизирующей, а непосредственно существующей в мире смертных и влияющей на развитие целых цивилизаций.

— Узреть ее можно… летней порой, с дней мая и древоточца по дни костров, но чаще всего это случается в Праздник Жатвы, который древние называли «Ламмас». Является она в виде Девы Светловолосой, в цветах вся, и все живое устремляется за ней и льнет к ней, все равно, травы ли, зверь ли. Поэтому и имя у нее Живия. Древние зовут ее Данамеби и особо почитают. Даже Бородачи, хоть они и внутри гор, не среди полей обретаются, уважают ее и именуют Bloemenmagde.

<…>

— Куда Живия стопу поставит, там земля цветет и родит и буйно плодится зверье всякое, такая в ней сила. Люды всякие жертвы ей приносят из урожая, в надежде неустанной, что в их, а не в чужие края Живия наведается. Ибо говорят такоже, что осядет наконец Живия среди того люду, коий выше других вознесется, но все это так, пустые словеса. Потому правду мудрецы рекут, что Живия землю токмо любит и то, что растет на ней и живет, однако без разницы, травка ль то мельчайшая, либо червь самый тишайший, а люды всякие для нее значат не боле, чем наименьшая былинка, ибо и они уйдут когда-нибудь, а новые после них, иные придут племена. А Живия вечно есть, была и будет, всегда, по край времен».

Другое дело — люди. Внутри одной расы мы видим целых три религиозных культа.

В целом человечество в Витчерленде условно представлено тремя большими конгломерациями. Это южане (нильфгаардцы), северяне (нордлинги) и островитяне со Скеллиге, авторский сплав скандинавско-шотландского колорита.

В кого или во что верят нильфгаардцы, нам доподлинно неизвестно: в книгах об этом ничего не сообщается, но думается, что на территории империи любая религия должна включать в себя суровейшую субординацию. Жители Скеллиге верят в Модрон Фрейю — опять же авторский вариант скандинавского культа Фрейи, богини войны и любви из рода ванов.

^{Фрейя прекрасная. Иллюстрация А. Рэкхема, 1910 г.}

^{Wagner, Richard. Rackham, Arthur (illustrations). The Rhinegold & the Valkyrie. London: W. Heinemann; New York, Doubleday, 1910}

Над огромным мраморным алтарем, над изваяниями котов и соколов, над каменной чашей для благодарственных подношений возвышалась статуя Модрон Фрейи, Великой Матери, в привычно материнском воплощении — женщина в свободных одеждах, выдающих нарочито подчеркнутую беременность. Голова опущена, лицо скрыто покрывалом. Над сложенными на груди руками богини сверкал бриллиант, элемент золотого ожерелья.

На территориях же северных королевств процветал культ Мелитэле — Триединой Богини, покровительствующей материнству, врачеванию и прорицаниям.

Культ богини Мелитэле был одним из древнейших, а в свое время и самых распространенных, и уходил корнями в незапамятные, еще дочеловеческие времена. Почти каждая нелюдская раса и каждое первобытное, еще кочевое, человеческое племя почитали какую-либо богиню урожая и плодородия, покровительницу земледельцев и огородников, хранительницу любви и домашнего очага. Большая часть культов слилась, породив культ Мелитэле.

Время, которое довольно безжалостно поступило с другими религиями и культами, надежно изолировав их в забытых, редко навещаемых, затерявшихся в городских кварталах церковках и храмах, милостиво обошлось с Мелитэле. У Мелитэле по-прежнему не было недостатка ни в последователях, ни в покровителях. Ученые, анализируя популярность богини, обычно обращались к древнейшим культам Великой Матери, матери-природы, указывали на связи с природными циклами, с возрождением жизни и другими пышно именуемыми явлениями.

Это, по сути, почти дословный перенос концепции Белой Богини, или Гекаты, английского писателя Роберта Грейвса (1895–1985). Грейвс же, в свою очередь, переосмыслил матриархальные религии народов Евразии и попытался выразить то, что и так просилось на язык любому исследователю. А именно: на большей части земного шара, от начала времен и вплоть до современности, человечество поклонялось женскому божеству, каждый раз придумывая для него новые лица, но оставляя те же функции.

Третья человеческая религия в Витчерленде, на которую автор обращает внимание в цикле, — культ Вечного огня, карикатура на христианство в эпоху тотальной нетерпимости. В книгах о ведьмаке этот культ еще только начинает отвоевывать себе территорию. Причем делает это, потакая страхам и капризам слабых духом мужчин. Проповедники, напуганные знамениями о всеразрушающей vagina dentatа, рыщут по деревням и городским площадям с речами о богомерзкой сути распутных девок, коих в народе ошибочно считают магичками, друидками, лекарками, провидицами и так далее. Народ, что поразумнее, подвергает юродивых кликуш осмеянию. Те же, кто поглупее, идут на поводу у бесноватых старцев и даже пытаются организовать суд божий над какой-нибудь деревенской знахаркой или просто умалишенной сиротой.

Итак, из четырех культов три наделены персональным божеством. Причем Мелитэле, Фрейя и Дана Меабдх — это, по сути, разные имена одного и того же образа: Великой Богини, Матери всего сущего, Дающей жизнь, Ведающей все, что скрыто, и Знающей обо всем сущем. Концепция Триединой Богини пронизывает роман. Когда Йеннифэр обращается к жрице Фрейи за помощью, та просит удалиться ярла Крах ан Крайта, сопровождавшего чародейку, и оставить их наедине:

— Мы сумеем понять друг друга. Мы — женщины. Неважно, чем мы занимаемся, неважно, кто мы; мы всегда служим той, которая одновременно и Дева, и Матерь, и Старуха.

При этом на страницах романа присутствуют и воплощения этих трех богинь. Образ Старухи, мудрой целительницы, раскрывается в персонаже Нэннеке, верховной жрицы Мелитэле. Роль Матери, что олицетворяет саму суть божественности женского начала — способность даровать жизнь, — представлена в образе Йеннифэр. Чародейка лишена этой способности, но это не мешает раскрыться ее материнским чувствам в отношении к Цири, ради которой она готова на все — даже нарушить свои принципы и просить о помощи богиню Скеллиге Модрон Фрейю. То, что богиня Фрейя сочла возможным помочь Йеннифэр, можно расценить как признание справедливости этих чувств. Сама же Цири олицетворяет собой юную богиню — Деву.