Шёпот лет сквозь растерянность слов.
Несказуемый трепет печали.
Память неотличима от снов.
Семь концов повстречались в начале.
Семь гонцов.
Семь грехов.
Семь ветров.
И седьмое – последнее небо.
Семь даров изумлённых волхвов.
Рук сплетённых бессонная треба.
«Странные ночи и странные дни …»
Странные ночи и странные дни —
словно свеченье прозрачного звука
предощущению чуда сродни
на перекрёстке сердец перестука.
Кóротки ночи и дни не длинны,
словно о вечности жизнь позабыла.
В хрупком флаконе полной луны
запах серебряного чернобыла.
Спать и сквозь сон отзываться на сон,
рядом парящий слезой на реснице
под заоконных теней перезвон
в старом оргáне глухой половицы.
Слушать как шепчется ночь за стеной
с днём за томительный час до рассвета…
Господи, это неужто со мной?
Что ж ты молчишь? И за что мне всё это?
«Ночь заныкает тайну заката…»
Ночь заныкает тайну заката
и задует свечу фонаря.
Облаков обгоревшая вата
канет в темень, судьбу костеря.
Выдох вдоху откроет калитку.
Вздрогнет воздух тревогой налит.
К помутневшему лунному слитку
тропки тянутся звёздных улит.
Верить поздно, надеяться рано,
Алладина зови, не зови.
И врачуется старая рана
только тихою лаской любви.
И пешком отправляться по водам,
и парить, взявшись за руки над.
Быть собой означает свободу
рук сплетенья, а прочее ад.
«Cидеть у моря, ждать погоды…»
Cидеть у моря, ждать погоды,
гадать наступит ли, когда,
перебирать по пальцам годы,
делить на годы и года,
чинить разбитое корыто,
латать пробоины души,
поверить, что всё шито-крыто,
пускать по водам голыши,
считать круги, не спать ночами,
морочить голову судьбе
и зябко поводя плечами,
играть на выстывшей трубе
в потёках горьковатой соли
отбою йодистому вслед,
и руки целовать Ассоли
в морщинках съёжившихся лет.
«Музыка осязаема. Крупицы солёной волны…»
Музыка осязаема. Крупицы солёной волны
неслышно шекочут щёки и нежатся на губах.
Слова в горьковатом йода запахе растворены. 
