Между рожденьем и смертью пьяная кровью плеть.
Под сорока сорокáми сорок слоёв костей.
Окна незряче таращатся исподтишка,
за ними строгают детей, собирают гостей,
пялятся в телевизоры, режутся в дурака.
Снег тополиного пуха сменяет промозглая нудь.
Смутные времена покорно тянут срокá.
Глокая куздра бокра спешит будлануть.
А городской дурачок пересчитывает сорокá.
«Расшумелись ночные птицы…»
Расшумелись ночные птицы,
распугали ночных котов.
Были прячутся в небылицы.
Хрипло дышат туши кустов.
Ухмыляется тьма недобро.
Улыбается нетопырь.
Бой часов разрывает рёбра
и губу облизнул упырь.
Кромка мира хрустнула ломко,
Но, с фортуной сыграв вничью,
жизнь – смешная недотыкомка —
балансирует на краю.
И, пока не распахнуты двери,
не в тот мир Ариаднина нить,
в этом мире, по этой мере
быть любимыми и любить.
«Тьма прозрачна, а свет кромешен…»
Тьма прозрачна, а свет кромешен.
Небылицы сплетаются в быль.
Божьей мельницы ход неспешен.
Сединой заметает пыль.
Ангел бьётся о тучи в падучей,
черти ржут, мол, надрался, пьян.
Не случаен счастливый случай.
Инь таращится в зеркало ян.
Над башкою кружи́т тарелка.
Сладок запах из труб дымка.
Божья мельница мелет мелко —
мýка, счастье, пепел, мукá.
песенка
Затасканный мотивчик,
случайные слова.
А всё же ты счастливчик,
коль песенка жива.
Дурная, чумовая,
три ноты вразнобой,
а всё-таки живая,
а всё-таки с тобой.
А всё-таки сквозь войны
и суету сует
она выводит стройно
с надеждой свой дуэт.
То плачет, то смеётся,
то слов не разберёшь,
а всё-таки поётся,
а всё-таки поёшь,
как можешь и умеешь,
сквозь продувную бредь,
и думаешь – как смеешь,
не смея не посметь?
«Ночь – растерянная блудница…»
Ночь – растерянная блудница
в чёрном платье и гололица
перепутала времена.
Соль земная не солона. 
