Виктор Иутин – Пепел державы (страница 51)

Похлебав несытного варева, ратники обступили костер, и меж ними завязался тихий неторопливый разговор.

— …гляжу, а он, зараза такая, басурманин какой, несет к стене огниво, — с горящими глазами вещал чернобородый худощавый ратник, уперев руки в колени и подавшись вперед. — Сапоги — вот, по самую мошну!

Трое расхохотались в голос, другие, улыбнувшись, слушали дальше.

— Думаю, как ты, собака, в них ходишь? А идет, как гусь, голову пригнул, уже почти подобрался. Я только прицелился из ручницы, значит, а он, собака, дерн начал обрывать со стены. Что ж ты, холера, делаешь! Я сам руками своими его туда прилеплял! Дай, думаю, стерва, всыплю тебе. Целюсь, значит, высовываюсь, а по мне товарищи его так и начали бить из своих пищалей! Пули цокают в стену рядом со мной, щепки летят, я присел, а сам думаю про того, хрен тебе, а не дерн наш! Перекрестился, выглянул, стрельнул в него, даже не целился. Потом гляжу, в руку ему, видать, попал. Огниво выронил, бежит обратно к своим насыпям, ноги…

Не выдержав, хихикнул, утер слезы:

— Ноги, как утенок, в разные стороны… Скачет, кричит. Мне Микитка сует другую ручницу, заряженную, я снова целюсь, ка-а-ак дал! А он, леший, подпрыгивает да за задницу обеими руками!

Взрыв хохота. Никифор, усмехаясь краем губ, с прищуром глядит на говоруна усталым взглядом.

— Ну добил его, не? — спросили его.

— Не ведаю! — утирая слезы, отвечал ратник. — Оттащили его товарищи. А мне в ответ ухо отстрелили, собаки!

И указал на кровоточащий обрубок вместо левого уха.

— Не кручинься. Не срамное место же тебе отстрелили! — съязвил кто-то, и снова раздался взрыв хохота. Смех понемногу угас, вновь настала тишина, лишь негромко потрескивал тусклый костер.

— Никифор Степаныч, — обратились улыбающиеся молодые ратники к Чугуну с горевшими от любопытства взорами. — Нам баяли, как ты по приказу царя подчистую дом боярина Никиты Захарьина ограбил на Москве! Верно то иль нет?

Никифор покосился на чернобородого с упреком.

— А что я? — угадал мысли старшого стрелец. — Я токмо баял, как собаку эту пристрелил во дворе боярина!

— Да уж, пристрелил! Из двух ручниц разом животину убить не смогли! — съязвил Никифор. — Поведай лучше, как ты в штаны напустил, когда боярин с лестницы спускаться стал да в очи тебе заглянул!

Насмешливый гогот зазвучал со всех сторон. Чернобородый, раскрасневшись, тоже засмеялся и махнул рукой, мол, оставь.

— Чего нам те бояре! Правильно делал государь, что грабил их да смерти подвергал! От них на Руси все беды! — повестил с места седой ратник с повязкой на правом глазу. — Токмо боярам на Москве по-прежнему тепло. А нам, видать, не дождаться помощи, братцы… Помирать придется тута…

— За что помирать? За золу да пепел? Тут и людей-то не осталось, сколь схоронено под сгоревшими развалинами! — подхватил кто-то.

— Верно! Верно!

Никифор молчал, глубоко задумавшись, глядел на костер.

— Нет, братцы, ежели биться не станем, почитай, отдадим врагу Новгородскую дорогу, — продолжал ратник с повязкой.

— Эх, сбежать бы, да некуда… Поляки проклятые город обложили со всех сторон, — вторил ему чернобородый.

Говорили о недавно присланном из Москвы воеводе Иване Воейкове, который, по государеву приказу, возглавил оборону. Среди тех, кто сидел у костра, его не было — он без надобности редко покидал свою избу, пока еще чудом уцелевшую от огня.

— Молоко еще на губах не обсохло, а уже воевода!

— Так он самим государем отправлен…

— А государь, видать, думает, ежели своих воевод в крепостях ставить будет, то поляки от страха сбегут?

— Молвят, бывший кромешник он… В опричнине служил…

Тут прервал молчание сам Никифор, и все тут же замолкли:

— Бросьте унывать, братцы. Нам бы выстоять немного… а там и войне конец.

— Иди ты!

— Откуда знаешь?

— Как конец? — зазвучали наперебой любопытные голоса.

Никифор усмехнулся, пригнулся к костру, с хитрым прищуром оглядывая товарищей:

— Я давно слыхал, что сам царевич Федор должен приехать к королю и говорить с ним о мире!

— Ась? Чего?

— Федор… царевич… Федор! — покатилось по рядам.

— Да уж, на царевича Ивана надеяться не след! Таким же, как государь станет! Точно говорю… А Федор… Федор погибать нам не даст!

— Брехать — не топором махать, брехнул — да и отдохнул! — выпалил, махнув рукой, чернобородый рассказчик.

— Откуда же весть, Никифор?

— Да точно вам говорю! — стукнув кулаком в колено, отвечал Чугун. — Царевич Федор всех спасет и станет царем!

Снова гул голосов — спорят меж собой удивленные ратники.

— Ты гляди, дабы посланник государев, — седобородый стрелец указал кивком в сторону воеводской избы, — тебе за такие разговоры язык не оттяпал.

— Быстрее бы мир, — молвил молодой ратник, еще совсем мальчишка, задумчиво глядя на костер. — Земля впусте стоит. Сеять некому…

Разом все замолчали, задумались.

— А сколько пало? — ответил еще кто-то.

— Много, — кивнул Никифор. — Из товарищей уже и не осталось никого… То чума, то шведы, то татары, то немцы, то литовцы с поляками… Какая уж тут жизнь…

Тоска разом, по-матерински, объяла всех.

— Да чего тут… Поляки ядер не жалеют. Недолго нам осталось, ежели государь подмогу не пришлет. Ай! — махнул рукой Никифор. — Давайте, братцы, споем! Ванька! Больно мне твой голос люб, за душу берет! Спой нам, а?

Долговязый ратник с уродливым шрамом на все лицо, выпрямившись, затянул вдруг тоскливую песню сильным, глубоким голосом:

Э-ох, что ж ты, волюшка моя, во… моя волюшка, Воля дорогая, Э-ох, да где же ты, моя во… моя волюшка, Воля оставалася? Э-ох, осталася моя во… моя волюшка На родной сторонке, Э-ох, во батюшкином зелё… зеленом саде Воля загуляла, Э-ох, на матушкином на красном, на красном окне Воля залежала…

Притихнув, мужики слушали, кто-то тихонько подпевал, кто-то сидел, задумавшись, Никифор, опустив голову, глядел в костер — в глазах его блестели слезы…

Пока мужики дослушивали песню, он, утерев лицо, поднялся со своего места. Некоторые из ратных встали было следом, но Никифор, не прерывая песни, показал им, дабы сидели, и ушел один. Он направлялся к еще одному уцелевшему зданию, обсыпанному со всех сторон землей для защиты от огня. Отодрав дерн, он отворил скрипучую деревянную дверь и заглянул внутрь. В нос тут же ударил едкий и сильный запах серы. Здесь хранились несметные запасы пороха, с коими можно было обороняться целый год, а то и больше.

— Шиш вам, а не порох, — оглядев укрытые тьмой тюки и бочки, процедил сквозь зубы и сплюнул. Ежели и возьмут город клятые ляхи, то точно не с государевым порохом!

Уснуть старому воину так и не довелось. Едва забрезжил ранний рассвет, ударили пушки. А спустя некоторое время черный дым взвился над одной из башен. Защитники вновь на позициях, стоит несмолкаемый треск пищалей и грохот пушек. Но вид вспыхнувшей башни и страшное пламя, что жадно съедало ее, заставляли защитников покидать укрепления, уходить со стен.

Никифор Чугун убедился, что двое ратников почти разрыли насыпь вокруг избы с запасами пороха. Вовремя! Сегодня поляки точно ворвутся в город! Воевода Воейков возник неожиданно, верхом на белом жеребце, в серебряной кольчуге и шлеме, начал кричать на этих двух ратников, указывая плетью на рушившуюся с грохотом башню и пылающую стену.

— Кто приказал? Кто, я спрашиваю?! — визжал он, удерживая кружащегося на месте жеребца. За ним стояли пятеро закованных в брони конных стражников. Никифор пришел на помощь остолбеневшим ратникам, кивком велел уйти.