Виктор Иутин – Пепел державы (страница 50)
Петелин обернулся к Сицкому, тот молчал, в губах ни кровинки.
— Простите, Ваше Королевское Величество, — обратился к Баторию выступивший вперед Пивов. — Но мы не имеем наказа от своего государя править посольство в другом месте, кроме земель Вашего Королевского Величества. Посему просим вас уйти в свои земли…
— Либо правьте посольство здесь, либо уходите! Иного ответа не будет! — отвечал Николай Радзивилл Рыжий, сверкая глазами из-под насупленных седых бровей.
— Мы не уйдем никуда, пока требования наши не будут выполнены! — высказал наконец Сицкий, глядя на Радзивилла. Он был по-прежнему бледен, в очах вместе со страхом и волнением различимо читалось негодование от унижения, коему польская сторона подвергает и их, и русского государя.
Баторий взглянул на вооруженных приставов и жестом дал им знак. Те тут же окружили московитов.
— Возвращайтесь в свой стан. Ежели вы ни с чем приехали, так ни с чем и уедете обратно, — задрав бороду, продолжал Радзивилл. Униженные послы, мрачно переглянувшись, повиновались и, сопровождаемые приставами, ушли, поклонившись перед тем королю.
Баторий дал знак Замойскому подойти и сказал ему на ухо:
— Через приставов передайте им, дабы завтра же собирались в дорогу и что мы отпускаем их безо всякого ответа. Может, тогда будут сговорчивее и озвучат скорее все условия мира.
Ратники копали рвы, плели туры из хвороста, которые должны были защищать воинов во время земляных работ. На одном из участков вскоре послышалась ружейная пальба — московиты сделали вылазку
Перед Замойским, устремившимся туда, упал на колени знаменосец. Окровавленный, с подбитым глазом, он плакал, как дитя. Оказалось, в бою московиты, изрядно избив его, похитили королевское знамя. Лицо канцлера тут же перекосилось от гнева. Выпучив глаза, он кричал, брызжа слюной:
— Сражения едва начались, а ты..! Королевское знамя! Какой позор! Я вздерну тебя на первом дереве!
Но несчастному знаменосцу не довелось быть повешенным — товарищи поручились за него. Замойский принял деньги, однако заявил, что ежели Его Величество потребует казнить провинившегося, сие придется исполнить. Но Баторий не потребовал казни — было не до того!
— Велите объявить всем, что я заплачу четыреста талеров тому, кто первым сможет поджечь эту проклятую стену, — объявил он на военном совете. — Еще сообщите, что я сверх жалованья буду платить по три талера в день тому, кто будет участвовать в сооружении земляного вала напротив стен.
Мера была необходимой — за эту опасную, тяжелую и грязную работу брались очень немногие. А стену, защищенную землей и дерном, было довольно трудно поджечь, притом что московиты нещадно били из пищалей всех, кто приближался к укреплениям на близкое расстояние.
Утром следующего дня, едва забрезжил серый рассвет, ударили пушки. Бесконечная канонада, казалось, сотрет этот дерзкий город с лица земли, даже показался дым за стеной — видимо, удалось что-то поджечь, но стены по-прежнему стояли, а пожар вскоре утих.
Под сотрясающий округу гром пушек в лагерь Батория вновь явились московские послы. Снова король восседает в шатре под красно-белым стягом Речи Посполитой, в окружении воевод. Переговорам мешает грохот пушечных выстрелов, но польскую сторону, кажется, это не смущает.
— Государь наш просит не проливать понапрасну христианскую кровь и по-прежнему желает с Вашим Величеством быть в любви и дружбе, — говорил Пивов, замолкая, когда оглушительно била пушка. — Государь наш готов отказаться от Полоцка и захваченных Вашим Величеством земель, клянется на веки вечные не начинать из-за них войны и не упоминать в своем титуле.
— Что касается мира, то наш король не виноват в этом кровопролитии, — отвечал за Батория Стефан Збаражский. — А прекратить войну он не может, ибо начата она была за великие несправедливости, причиненные государем вашим Речи Посполитой. Ежели все прочие дела будут улажены, то король не станет отказываться от дружбы с великим князем, за коим папа признает его титулы, а император и прочие христианские правители именуют его братом.
Некоторые из воевод почтительно кивнули, но Баторий восседал недвижным каменным изваянием, даже глаза его, безразлично взиравшие на московитов, пугали мертвенной пустотой.
— Но что касаемо Полоцка… — Збаражский, словно удивляясь, пожал плечами. — Наш король не понимает, почему великий князь уступает ему сей город, ибо Полоцк — собственность Великого княжества Литовского. Его Величество взял его и будет впредь брать все, что когда-либо было отнято из его владений.
Громовым раскатом прозвучали пушечные выстрелы. Збаражский молвил, взглядом старого ленивого пса взирая на мокнущих под дождем послов:
— Так что ежели великий князь хочет жить в мире с королем, то пусть вернет, что должен вернуть, иначе вместе с чужим потеряет свое.
Условие это прозвучало как требование, но Пивов, такой же матерый посол, как Збаражский, вопросил:
— Не означает ли это, что Его Величество прекращает с нами любые переговоры?
— Его Величество дозволяет вам вести переговоры с нами, панами рады. Однако торговаться времени нет, так что ждем справедливых решений.
Послы ушли, удалился и утомленный бесполезными для него переговорами король — как бы там ни было, он не собирался отказываться от своих целей.
Немного позже московские послы вновь встретились с панами рады.
— Дабы ничто не препятствовало нашим переговорам, — склонил лобастую лысую голову Пивов. — Мы просим Его Величество отвести войска от города. Ежели это невозможно, прекратите до завтрашнего дня стрельбу по крепости.
И вновь польские и литовские паны пошли в отказ, грубо торопили московитов выдвигать наконец разумные условия. Пивов вновь напомнил, что государь готов отдать Курляндию и земли герцога Магнуса, на что Збаражский холодно отвечал им:
— Не сбивайте нас с толку. Герцог Курляндский Магнус есть свободный владетель своей земли, хоть и подчинился добровольно Великому княжеству Литовскому.
Позже, после долгих споров и пересудов, паны наконец озвучили условия Батория — он желал заполучить всю Ливонию, Новгород, Псков, Смоленск. И так как Иоанн являлся виновником развернувшейся многолетней бойни, то будет справедливо, ежели он покроет военные расходы Речи Посполитой. И вновь крики, споры под звуки непрекращающейся пушечной канонады. Делили города и крепости, уступали друг другу и наступали вновь, требуя новых и новых уступок.
— Король согласен выдать нам захваченных вами пленных в обмен на крепости Усвят и Велиж? — утирая мокрое от пота чело, вопрошал Пивов.
— Усвят и Велиж и без того в руках Его Величества! — выкрикнул с места престарелый Николай Радзивилл Рыжий.
Уже стемнело, но даже и тогда пушки не замолкали. Переговоры заходили в тупик. Утомленные переговорщики просили короля озвучить свои условия мира. Баторий через посланника ответил им, что готов написать Иоанну письмо, в котором сам озвучит ему свои условия без участия послов. Пивов скорбно взглянул на Сицкого и молвил ему тихо:
— Вот и все. Мы содеяли все, что могли. Завтра нам придется отсюда уехать.
Покидая лагерь, они с ужасом наблюдали пожар, охвативший одну из башен крепости и постепенно перебиравшийся на стену. Оттуда слышались крики, тонувшие в страшном гуле пламени.
— Не спасли мы города, — со слезами на глазах говорил Сицкий. — Они же там погибнут.
— Да хранит их Господь. Понадеемся на милосердие короля. И на милосердие Господа нашего, — ответил Пивов и медленно и размашисто перекрестился.
Но пожар защитникам удалось потушить, и на следующий день осада продолжилась, хоть укрепления города были почти разбиты. Наемники, по выкопанным рвам все ближе подбирающиеся к стенам, дабы поджечь их снова, под мощным обстрелом несут большие потери. Баторию докладывают, что среди них зреет недовольство, они озлобились из-за гибели товарищей и, вероятно, потребуют удвоенной платы.
— Так пусть поторопятся! — с раздражением отвечал король, мучимый желудочными болями и окончательно утерявший терпение.
Защитники Великих Лук, коих с каждым днем становилось все меньше, уже и не надеялись на чудо, не верили, что их спасут.
Поляки обстреливали город с таким неистовством, что сгорели уже едва ли не все строения. Сгорел даже храм. Он стоял теперь страшный, без куполов и колоколов, что рухнувшие с обгоревших перекладин разбитыми лежали на разрушенном церковном крыльце.
Унылые ратники сидели здесь, подле уничтоженного храма, ибо сюда редко залетали вражеские снаряды. Горел небольшой костер, возле коего они грелись, тесно сидя друг возле друга. Едва ли не каждый ранен или обожжен, раны перевязаны грязным окровавленным тряпьем. Особенно выделялся среди прочих седобородый крепкий старец — Никифор Чугун, старшой стрелецкий, имевший власть над всеми ратниками, что состояли в гарнизоне — даже большую власть, чем воеводы, коих меняли здесь каждый год. Этот закаленный в боях вояка помнил казанские походы, молвили, даже ни разу не был ранен в те времена. Ныне он сидел с опаленной бородой и покрытым волдырями обожженным лицом. Но, несмотря на раны, он еще воодушевлял ратников видом своим и был им отцом и наставником. По его указке и были укрыты городские стены дерном и землей. Возможно, благодаря этому город до сих пор не взят поляками…