Виктор Иутин – Пепел державы (страница 53)
Марья вышла встретить в сени, едва успев накинуть на голову черный плат. Он увидел выплаканные красные глаза жены, ее опухшее от слез лицо и ничего не сказал, привлек к себе, и Марья, обнимая его жадно, разрыдалась. Сквозь слезы, задыхаясь, она твердила, что снова не уберегла, не выносила ребенка, что она негодная жена и ей место в монастыре. Рыдая взахлеб на глазах всех дворовых и холопов, уткнувшись в мужнину грудь, она говорила все это неразборчиво, но князь понял и заботливо оглаживал ее по спине. Он любил ее, любил ее крепкое налитое тело, любил черные, как смоль, волосы, сплетенные в толстую косу (ныне спрятанную под платом), ее запах, любил ее покорность и податливость, ее заботу, он смертельно скучал по ее ласкам, и ни за что на свете не позволил бы ей уйти в монастырь.
Наспех отмывшись в бане от дорожной грязи, Иван Петрович сел за богато уставленный стол (ждала Марья, готовилась), жадно ел любимую стряпню, ловил на себе жадный ласкающий взгляд Марьи (кажется, хоть с приездом мужа отступила от нее глубокая печаль) и, едва окончив трапезу, взял жену за руку и настойчиво потащил в горницу, крепко захлопнув дверь. И когда закончилось все, он лежал, окончательно сморенный усталостью. Марья лежала рядом, гладила его плечи, перебирала пальцами черные волосы на его груди.
— Государь в шестой раз женится. Сором какой, без благословения церкви, почитай, не женой она будет, просто же-нищей[42]. Бедная девица… В Москве и не знает никто, только перешептываются. Зачем государь позвал тебя на свою свадьбу? — тихо спрашивала она, продолжая ласково оглаживать мужа.
— Надобно так, — отвечал Иван Петрович, подложив руку под голову и глядя в потолок слипающимися глазами. — Спрашивал меня сегодня про псковские стены…
— Стало быть, верно говорят, что поляки до Пскова дойдут?
Иван Петрович понял, что зря начал этот разговор и напрасно упомянул про Псков — нечего Марье лишний раз сейчас волноваться. Но, на удивление, она не показала тревоги.
— Верно говорят, что Батория этого нельзя победить?
— Любого можно, — возразил князь. — Он же не Господь Бог…
— Все одно, — ответила Марья и подняла на него свои светлые глаза. — Боязно мне за тебя. Но ведаю, что ты сильнее. Сильнее их всех. И ты возможешь…
Князь почувствовал, как теплое сладостное чувство разлилось в груди — никто не мог так поддержать словом, как Марья. И от этого он любил ее еще сильнее.
— Я ведала, что государь тебе поручит оборонять землю нашу. И ведаю, что будет война, и будут битвы, еще более страшные. Хоть я и баба и несведуща в ваших делах… Но весь народ это знает и ждет… Ждет, что ты его защитишь…
— Голуба моя любимая, — проговорил растроганный князь и, крепко обняв жену, привлек ее к себе…
Он проснулся ночью, смутно вспоминая о том, что ему снилось. А снилось жуткое. Ратники без лиц, грязь, бесконечные стяги, огонь, горящие стены (похоже, псковские), а затем все стихло и пропало. Он глядел на стены, и из пробоин, что возникли от ударов ядер, лилась кровь, и он, князь, стоит в пустом городе с оголенной саблей, оглядывается и видит лишь непроглядную пелену. Что-то ведет его дальше, в пустоту, и он не понимает, взят город или нет, одолел ли он поляков. Князь идет, и в тумане возникает терем, куда ему надобно зайти. А в тереме празднество, играет музыка, стол полон угощений, но чует князь, как невесело здесь, за праздничным столом. Оказалось, это свадьба. Во главе стола сидит безликая невеста, а рядом — жуткий старик с лицом, похожим на восковую маску. Гости жрут руками, от скрипучего смеха их холодок бежит по спине. Князь хочет перекреститься, но не может, и старик, поднимаясь с места, тычет в него пальцем, и гремит его голос:
— Тебе за службу твою воздастся по заслугам твоим! Выстоял ли город?
— Не ведаю, — честно ответил князь и уже чуял, как хочет убежать, лишь бы не видеть этот дьявольский пир.
— Не ведает! Не ведает! — в ответ заскрипели голоса, и снова жуткий хохот со всех сторон. Князь пятится спиной к дверям, но старик, тыча в него костлявым пальцем, кричит исступленно:
— Взять его! За измену — взять!
И гости, обернувшись, ринулись к нему. Сотни рук, таких же костлявых, тянулись к лицу князя, к его одеждам, и он, не в силах поднять саблю, кричал:
— Прочь! Прочь! Прочь!
И открыл глаза. Марья спала рядом, отвернувшись к стене. Темно. За окном шелестел дождь, тяжело стуча каплями по мутным окнам.
— Убереги, Господи, — прошептал Иван Петрович. Зажмурившись, князь повернулся к жене и обнял ее. Но выкинуть жуткий сон из головы и уснуть он уже так и не смог. Едва начало светать (погода стояла дождливая, осенняя), постучал в дверь слуга — надобно было собираться на государеву свадьбу…
Свадьбы в царской семье давно перестали сопровождаться всенародными гуляниями, как было в прежние времена. Тогда вся Москва праздновала, и в столицу специально приезжал люд из окрестных городов и деревень, лишь бы вкусить государевых угощений или (если посчастливится) самого Иоанна Васильевича узреть, хоть издали. Это был шестой брак государя (уже второй по счету, не признаваемый церковью), потому не было ни венчания, ни служб, ни веселого перезвона колоколов, ни ликующей толпы, запрудившей площадь.
Лишь в царских палатах собирались самые близкие государю вельможи, коим надлежало занимать определенные свадебные чины. Иван Петрович Шуйский, наряженный в шитый золотыми нитками богатый атласный кафтан, прибыл во дворец в числе первых — ему надлежало находиться при постели государевой. Здесь он увиделся со своими родичами — четырьмя сыновьями покойного Ивана Андреевича Шуйского. Статный красавец Андрей Иванович вместе с молодыми князьями Хилковым и Татевым "стряпали с платьем", то есть помогали обряжать государя на торжество.
Василий Иванович Шуйский, коренастый, с черным юношеским пушком на щеках и подбородке (пожалуй, самый невзрачный и смирный среди братьев), первым попался на глаза Ивану Петровичу, когда тот прибыл на государев двор.
— Горькие вести, — доложил родичу юноша, хлопая близорукими глазами. — У Торопца Баторием разбит князь Хилков. Государь зело гневен! — И поежился, представляя, каково сейчас там его старшему брату.
— Воевода жив? — осведомился Иван Петрович тут же. Ведь скольких уже потеряли на поле боя!
— Жив, спасся с остатками отряда. Но воевода Черемиси-нов, любимец государев, попал в полон…
Иван Петрович перекрестился, вновь подумал о своем вчерашнем назначении, вспомнил свой сон и тут же отогнал эту мысль. Сперва надлежало пережить этот день…
Иоанн тем временем, ни на день не отлучаясь от управления государством (тем более, когда на русских землях враг!), исполнял свой давний замысел. Уже полгода вынашивал он идею попросить влиятельного европейского правителя быть посредником между ним и Баторием в обсуждениях мира, ибо послов к нему слать бесполезно. Верные советники подсказали государю, что упрямого венгра-католика может смирить его духовный глава — папа римский. Ему-то и диктовал Иоанн послание, едва узнав о поражении Хилкова под Торопцом. Царь знал, что папа и император Священной Римской империи Рудольф давно пытаются создать коалицию против Османской империи. Потому он писал:
Далее он писал, как бесчестно с его послами обходится "Стефан Обатур", как послы папские и имперские с ним говорят о мире на христианской земле, в то время как полки Стефана и его союзники татары льют нещадно христианскую кровь и жгут русские города.
— Назавтра вели Истоме Шеврыгину прибыть. Помнится, хвалил ты его, — приказал Иоанн появившемуся на мгновение Щелкалову, когда государя уже облачали в узкий золотистый кафтан — Большой наряд он уже не надевал во время свадебных торжеств, лишенных всеобщего внимания. Поклонившись, дьяк, не оборачиваясь спиной к государю, покинул палату. Андрей Шуйский, одевая царя, искоса наблюдал, как обрюзгший, потучневший старик преображается в великолепном наряде, но в лицо Иоанну старался не глядеть — вперив очи в пол, он старательно застегивал многочисленные золотые пуговицы царского платья, силясь не выдать трясущихся пальцев. Однако государь, кажется, заметил волнение молодого вельможи, но оставил это без внимания, погруженный в свои мысли…
Настал час торжества. Палата, где стоят полные угощений и различных яств столы, сверкает золотом и серебром одеяний, взмывают вверх драгоценные кубки, звучит музыка. Невеста, лица которой почти не видно из-за украшений, сидит набеленная, с выведенными сурьмой бровями, вся в шелках и жемчуге, который сверкает во множестве и в свадебном сарафане, и в высоком головном уборе. Еще совсем юная, как молодое деревце, которое только-только начало расцветать, она сидит рядом с усталым и мрачным стариком, вымученно улыбающимся в ответ на здравницы.
Вымученно улыбаются здесь многие, более всех — государева родня. Царевич Иван, коему выпала роль свадебного тысяцкого, мрачно и недобро глядит на "молодых". Недобро глядит в ее сторону и Ирина Годунова, жена царевича Федора (вместе они в роли посаженных родителей со стороны государя). Сколько лицемерия в услужливых поклонах и улыбках! Кажется, веселы лишь Нагие, многочисленная родня коих сидит за столом, и слабоумный царевич Федор, по-детски искренне испытывающий счастье за своего отца. Василий Шуйский, дружка жениха, и Борис Годунов, дружка невесты, кажется, соревнуются, кто лучше будет справляться со своими обязанностями. Но они веселы, словно старые приятели переговариваются о чем-то, смеются, однако надолго не покидают "молодых". Боярыни, жены ближайших к государю вельмож, сидят за столом невесты, перешептываются, искоса глядят на несчастную Марью, которая изваянием восседает рядом с супругом в высоком кресле ни жива ни мертва.