Виктор Иутин – Пепел державы (страница 54)
Иван Петрович, сидя на почетном месте, тоже смотрел на Марью, на эту несчастную девочку, волей старого деспота втянутая в пучину придворных интриг и пересудов. Почти не притрагиваясь к еде, князь бегло всматривается в лица гостей, жующие, смеющиеся, перешептывающиеся, видит, как придворные мечут ненавистные и оценивающие взгляды в сторону Марии. На минуту он вспомнил о поражении князя Хилкова, о взятии Великих Лук и подумал с отвращением, что здесь, в Москве, это мало кого касается, потому так легко и обычно они могут плести интриги, завидовать, беззаботно обсуждать друг друга, перешептываясь. И в голову тут же врезались воспоминания о сне, который видел он минувшей ночью, вспомнилось, как во сне звероподобные гости государевы жрали со стола, словно свиньи, вспомнил их смех, и едва ли не воочию узрел это здесь.
"Так вот кого защищают ратники на окраинах государства? Вот за кого проливают кровь!" — пронеслось в голове, и князь залпом опрокинул в себя небольшой кубок с вином.
Еще кое-что приметил он еще едва ли не сразу, как гости начали рассаживаться за столами. Двор заполонили безродные дворяне, которые нынче на равных служат с потомственными князьями и боярами. Вот сейчас основное число гостей составляли многочисленные родичи Годуновых, Нагих, Вельских. Еще полвека назад о таком и помыслить было нельзя, а теперь! Да, надломил государь боярскую власть, дозволил добиваться высших государственных чинов не только по происхождению, но и благодаря исправной службе. Как один из самых родовитых вельмож Иван Петрович с презрением относился к этому и искренне верил, что с приходом к власти этого мрачного, забитого отцом царевича Ивана что-то на Руси изменится и представится возможность вернуть старые порядки…
Позже князь стоял у постели, ждал, когда приведут молодых. Время тянулось неумолимо долго. Наконец в сопровождении дружек и тысяцкого Иоанн и Мария приблизились к покоям, где все уже было готово для первой брачной ночи — об угощениях, снопах и постели позаботился лично Иван Петрович. Сейчас, наблюдая за тяжелой походкой дряхлого царя и молодой невестой, он с отвращением подумал о том, как старик вскоре овладеет этой молодой плотью. Благо лица он своего не показал, когда приблизился государь — кланяясь, князь опустил голову как можно ниже…
Едва все закончилось, Иван Петрович поспешил домой. Там он переменил платье и без промедления начал собираться в дорогу. Мария, снаряжая мужа, всполошила весь дом, суетливой наседкой носилась по терему, раздавала наказы дворовым девкам и холопам. Обнять Ивана она уже смогла, когда он, облаченный в дорожную сряду, стоял во дворе и был готов садиться в возок. Не ведая, увидит ли мужа вновь (каждую минуту помнила, что ему доверил государь защищать Псков, все думала о проклятом короле Стефане), разрыдалась, уткнувшись лицом Ивану в грудь. Князь торопливо утешал жену, вытирал слезы, просил молиться и ждать. Наконец она замолкла и сама его отстранила.
— Храни тебя Бог, — крепясь, молвила она, глядя мужу в глаза и с достоинством подняв подбородок. Иван Петрович открыл дверцу возка, и она крикнула ему напоследок:
— Понесу я, чувствую. Буду молиться, дабы был отрок. — И почти улыбнулась, силясь не показывать дрожание губ. Князь, замерев, улыбнулся счастливо и хотел было снова броситься к супруге, но она, угадав его намерения, отступила сама и молвила:
— Не надо! Езжай! От долгой разлуки тяжело потом, больно! Езжай!
Когда возок тронулся, Иван Петрович глядел в окошко на свой удаляющийся двор и думал о том, что понял наконец, за кого надобно драться с Баторием. За эти знакомые до боли виды Москвы, которая так же вновь отдалялась, оставаясь позади, за свой дом, с потом и великими силами поставленный им на месте сгоревшего родового терема, за любимую супругу, за их будущего сына. Вот за что! Сжав кулаки, князь вновь подумал о предстоящих неизбежных событиях и мыслями о доме и будущем сыне придавали ему сил…
Глубокой ночью Анна сквозь чуткий сон матери услыхала, как на их двор с глухим топотом вошел конь. Со смутной тревогой она поднялась с топчана, придерживая руками свой округлый живот (верно, третий сын будет!). Укрыв плечи длинным пуховым покровом, накинув на голову плат, Анна перекрестилась и направилась к сеням. Заглянула в закут за печью — сыновья Матвей и Василий спали в обнимку безмятежным глубоким сном. На печи громко сопела Дарья.
— Пожрать дай! Сутки в седле…
Анна не стала будить детей и Дарью, сама начала накрывать на стол. Привычной радости от приезда супруга она не испытывала, и ощущение тревоги никак не покидало ее.
Михайло, весь черный от дорожной пыли, войдя в дом, тут же сел за стол и жадно принялся есть, хватая все подряд. Он не обнял Анну, не взглянул на спящих сыновей — просто молча, по-звериному ел. Анна сидела напротив и с трепетом изучала его лицо, ставшее вмиг словно чужим. О том, почему он оказался дома, вместо того чтобы быть в Невеле, она не решилась спросить.
— Брагу неси, — велел Михайло, не отрываясь от еды.
— Сейчас, — поднялась Анна из-за стола.
— Чего сама? Дашку разбуди!
— Ничего, я сама…
Брагу Михайло пил жадно, как воду. Недобро взглянув на Анну заблестевшими глазами, Михайло молвил глухо:
— Не смей никому в округе молвить, что я тут. Поняла?
И только тогда Анна догадалась, что Михайло просто-напросто сбежал. И она была права — после падения Великих Лук гарнизон Невеля, в коем было всего полторы сотни человек, самовольно покинул крепость, не желая погибать под польскими саблями. Оставив Невель приближающемуся врагу, все разбрелись кто куда, как сбежавшие крысы. И Михайло знал — пока он здесь упивается брагой, Невель уже взят Баторием, занят без боя, брошенный защитниками на произвол судьбы…
За последние годы хозяйство Михайлы достигло такого упадка, что на его возрождение уже не оставалось надежды. Разорение и вымирание Бугрового было лишь делом времени — если война продлится еще год-два. Поборы на военные расходы не уменьшались, выплачивать их было все тяжелее, а государевы воеводы, кажется, окончательно лишились разума, отправляют служилых на верную гибель. Душа Михайлы переисполнялась ненавистью к царю и воеводам, особенно после того, как на глазах его вырезан был весь гарнизон Сокола. Часто вспоминал Михайло и погибшего Фому — за что его верный слуга отдал свою жизнь? За безумного царя и бездарных воевод? Он не понимал, почему, обнищав, Михайло обязан был погибать под польскими саблями, потому решение покинуть Невель, напрочь уйти со службы было отнюдь не внезапным. И Михайло понимал, что ему грозит за это, но уже ничего не боялся — хуже и не могло быть. Потому сейчас он хотел лишь одного — упиться до беспамятства и забыть хоть на мгновение об царившей вокруг безысходности…
— Кто тут, Анна Архиповна? — послышался с печи настороженный шепот Дашки.
— Перестала хозяина своего узнавать? — усмехнулся в полный голос Михайло, откидываясь к стене.
— Тише, дети спят, — попросила Анна.
— Здравствуй, Михаил, — ответила оторопевшая Дашка.
— Чего уставилась? Поди, баню мне истопи, — велел Михайло, опрокидывая в себя очередную чарку. Анна сидела на своем месте совсем серая, будто в воду опущенная. На ее глазах Михайло, упиваясь брагой, превращался в животное.
— Хрен вам, а не служба, — проговорил он, провожая глазами проходившую мимо него Дашку.
— Тебя отпустили? Или ты сам..? — робко спросила Анна.
— Умирать нас там оставили… Великие Луки сдали… И нас сдали… Воеводы, твою мать! — сквозь зубы ругался Михайло и вдруг что есть силы ударил кулаком по столу.
— Матунька! — позвал из-за печи испугавшийся Матвей. Васенька тут же ударился в рев. Анна вскочила к детям, начала успокаивать их, метнув на мужа разъяренный взгляд. Михайло пристально, будто с придиркой, глядел на округлившийся стан жены, на ее оттопыренный живот, на располневшие руки. Хмыкнул, подумав о чем-то своем, взял жбан с брагой со стола и, шатаясь, направился в баню.
Дарья едва не столкнулась с Михайлой на пороге бани и, исподлобья глядя на него с недовольством, молвила:
— Еще не прогрелась, обожди.
Михайло, ухмыляясь, протянул ей брагу:
— Будешь?
— Не пью я эту гадость…
— Зайди! — велел он ей грозно. Дарья повиновалась, робко войдя в баню следом за Михайлой. Он все глядел на нее озорно, дыша в лицо бражным духом. Жбан отставил в сторону.
— А помнишь, как мы..? В былые годы где только ни любились…
— Что было — прошло, — опустив глаза, ответила Дарья.
— Ох, Дашка, — обхватывая рукой ее плечи, прошептал Михайло.
— Отпусти! Анна твоя увидит! — отбиваясь, попросила Дарья, а Михайло уже крепче прижимал ее к себе, лез рукой под подол…
— Отпусти! Закричу! — чуть не плача, молила Дарья.
— Только попробуй! Задушу! — схватив ее за горло, с придыханием, прорычал Михайло, выпучив свои страшные хмельные глаза. Он прижал Дарью спиной к бревенчатой стене и жадно мял ее, спуская с себя порты…
Михайло брал ее со звериной жадностью, терзая нещадно, и Дарья стояла, зажмурившись и закусив губу от омерзения. Когда наконец он вздрогнул и обмяк, Дарья оттолкнула его от себя что есть силы и, на ходу оправляя одежу, бросилась к дверям…