Виктор Иутин – Опричное царство (страница 80)

Наверняка хан уже соединился с ногайцами и, возможно, уже движется по прямой дороге к Москве. Рано утром Хворостинин настигнет их. Он должен заставить хана повернуть обратно! Должен! А если нет? Если хан повернет, уже завтра на этих тихих лугах начнется сражение, которое решит будущее русской земли.

Сейчас, в тишине и темноте, Михаил Иванович вспоминал отца, который всю свою жизнь, будучи одним из первых воевод в государстве, участвовал в войнах с татарами и Литвой. Отец был могущественным, считался удельным князем, его боялись, ему завидовали. И старый князь Воротынский, не жалея себя, верно служил Ивану Великому, затем его сыну Василию Ивановичу. Когда к власти пришла Елена Глинская, он с сыновьями решил отъехать на службу к литовскому великому князю. Елена была умна! Ее верные псы быстро пронюхали о планах князя Воротынского, и он был схвачен. Его, могущественнейшего человека в государстве, лишили всего и заморили в темнице. Михаила, тогда еще юного, вместе с братьями также держали в оковах. О, он до сих пор помнит те лишения и унижения, которым, казалось, не будет конца! Уже после смерти Елены Михаил Иванович и его братья были выпущены на свободу, и меж ними разделился отцовский удел.

И нынешний государь, сын Елены, уничтожившей отца Михаила Ивановича, всегда боялся братьев Воротынских, хотя они службой доказывали свою верность. И теперь на плечи Михаила Ивановича, последнего оставшегося в живых из братьев Воротынских, возложена миссия по спасению русского государства.

Михаил Иванович открыл глаза и, кряхтя, перевернулся на бок. Как он ненавидел Иоанна! Когда умирал старший брат Владимир, он завещал быть верным московскому государю. А после того, как Михаил Иванович и его брат попросили во владение земли умершего Владимира Ивановича, они попали в опалу. Александр Иванович, к слову, вскоре был освобожден, а Михаил Иванович был в опале три года. Ему вернули его земли, кроме Новосиля, который отошел к тому времени в опричнину, и потерю этого города князь не простил государю! И пусть государь, желая примириться с князем, дал ему возможность сидеть в Думе (где по знатности своей Михаил Иванович был на первых местах вместе с Бельским и Мстиславским), все одно не простил! И позже, когда Иоанн отправлял на плаху его боевых товарищей (целую плеяду видных полководцев, служивших еще Василию Третьему), таким образом обезглавив русское воинство, князь возненавидел Иоанна еще пуще. Воротынский, не имевший отношения к заговору Челяднина, до конца не знал, действительно ли они все были изменниками, или же были они оговорены.

Михаил Иванович, дороживший честью рода и службой, не стал изменником тогда, но сейчас, когда русское царство едва не поставлено на колени, а царь унижен, можно было вырвать власть из рук ненавистного Иоанна и отдать кому бы то ни было, но лишь бы отобрать у него!

И ведь мог сейчас послать к крымскому хану, договориться с ним, дабы понапрасну не лилась кровь, и отдать ему не только Москву, но и Новгород, где сидит Иоанн. Сколько жизней можно было уберечь!

Мог бы. В войске наверняка случится раскол, но это не главное. Главное все же то, что князь, несмотря на унизительную гибель отца, свою опалу, потерю земель и человеческую неприязнь к Иоанну, не был способен на предательство своей отчизны, народа, Бога. И потому, не жалея сил, устраивал первую на Руси пограничную службу, потому стоит во главе войска, которому суждено сразиться со значительно превосходящим числом противником.

«Мертвые сраму не имут», – подумал тут же князь.

Захотелось вновь обойти и осмотреть укрепления, проверить стражу, но дикая усталость в стареющем теле забрала последние силы. Еще доложили сегодня, что кончаются съестные припасы, а это значит, что лагерь долго не выстоит, ежели татары возьмут его в осаду (бóльшую часть обоза пришлось бросить под Серпуховом, когда гнались за татарами). Того нельзя допустить, нужны вылазки, точечные удары, дабы злить противника, не давать стоять ему на месте!

Близился рассвет. Князь, так и не сомкнув ночью глаз, кликнул слугу и приказал нести воду, дабы умыться и выйти к ратникам.

Орда, двигаясь на соединение с ногайцами, растянулась на версты. В тылу шли внуки хана, еще совсем мальчишки, не бывавшие дотоле в походах. Их охранял плотный строй конной стражи. Множество пеших ратников плелись здесь. Шли не только по дорогам, но и по лугам, вытаптывая траву.

Из засады облаченный в панцирь Дмитрий Хворостинин из-под низко надвинутого на глаза шлема наблюдал за медленно движущимся татарским войском. Его воины уже в седлах, ждут лишь приказа. Оглянувшись, Хворостинин дал сигнал.

Битва началась стремительно. Полк Хворостинина вышел с двух сторон и разделился, тем самым разбив толпу татар на части и окружив каждую из них. Хворостинин, завидев трех пеших татар, бросившихся было бежать, ринулся прямо на них. Съехав с седла на левый бок скакуна, увернулся от стрелы – туго просвистела прямо над головой коня. На ходу выровнявшись в седле, взял поудобнее саблю и рубанул одного татарина вкось. Двое других, завидев, что сам воевода разворачивает коня на них, решили дать ему бой. Один сумел отбить мощный удар, другой пал с разрубленной головой. Тот, что отбил удар, бросил клинок и миролюбиво поднял руки, пытаясь сдаться в плен, но Хворостинин, с каменным суровым ликом развернув коня, пустился на умоляющего о пощаде врага и разрубил его, не сбавляя ход. Конный татарин пронесся мимо воеводы, ударил по панцирю, лишь процарапав его, и был тотчас зарублен подоспевшим русским всадником.

Не ожидавшие удара татары слабо отбивались, рассыпались по округе, бежали, пытаясь сдаться в плен, но полон не брали, резали прямо на месте. Обоз татарский подвергся разграблению и уничтожению – тут и там уже полыхали телеги с припасами, ревел в страхе разбегающийся скот.

– Убить их! Убить! – кричал юный внук хана, а сам, едва не плача от страха, бежал прочь, оглядываясь на резню и дрожа при виде непобедимых русских всадников. Стража выводила царевичей с поля боя.

Прямо и твердо держась в седле, Хворостинин объезжал округу. Привстав в стременах, отдавал приказы, собирая рассыпавшийся свой полк.

О том, что разорен обоз и тыловые части разбиты, хан узнал тотчас и, взбешенный, остановил войско. Спросил, целы ли внуки. Узнав, что мальчиков вывели с поля боя, удовлетворенно покачал головой.

– Великий хан, лагерь Теребердея меньше чем в полудне отсюда. И там до Москвы совсем ничего, – говорили одни беи.

– Нельзя идти дальше, пока враг будет у нас на хвосте, – шептал верный и мудрый Дивей-мурза. Мстительный хан быстро принял решение.

Ревели сигнальные трубы, воздымались знамена – от войска отделился значительный отряд крымских татар и ногайцев и был направлен для удара по наглым московитам. Они шли с гиканьем и свистом, раскинувшись широкой толпой.

Хворостинин знал об их приближении заранее благодаря лазутчикам. Его полк уже был построен и стоял на месте, ждал врага.

– Сколько же их, – пронеслось по рядам.

– Тысяч десять, не меньше…

– Стоим, братцы! – подбодрил бойцов Хворостинин и, глубоко вобрав воздух носом, сжал пальцами конскую гриву.

Запели первые пущенные стрелы, на излете не причиняя никакого вреда.

– Отступать! Отступать! – крикнул во всю глотку Хворостинин. Запели сигнальные трубы, и полк его, вмиг развернувшись, пустился прочь. Татары, увидев бегство противника, пустились еще быстрее, желая возмездия и легкой победы. В пыли неслись они, нещадно стегая лошадей. Некоторые пущенные стрелы доставали русских всадников, и они, сползая с седел, оставались лежать на земле. Вскоре их тела были растоптаны бесчисленными копытами.

В этой бешеной гонке татары и сами не заметили, как из-за холмов, рощ и курганов они, сбившись в кучу, неслись вдоль широкой дороги, прямиком на видневшиеся вдали деревянные укрепления русского лагеря. Они все ближе, и стрелы уже летят в сторону русских. Казалось, отступающий русский отряд сейчас разобьется об эти щиты, но вдруг по команде Хворостинина он молниеносно разделился на две части и бросился в разные стороны за укрепления.

Выстрелы пушек и пищалей слились в один страшный звук – казалось, именно с таким грохотом раскалывается земля. Гром этот заглушил жалобное, испуганное ржание лошадей, крики ужасов толпы татарских воинов, попавших под мощный обстрел. Изуродованные снарядами, изрешеченные пулями, они густой волной валились в вырытый под укреплениями ров.

Татарская конница отхлынула, пуская стрелы. За укреплениями уже стоял грязный от пыли и пота спешившийся Хворостинин, командующий обороной лагеря.

– Не стрелять! – скомандовал он. Прямо рядом с ним стрела убила одного воина. Воевода даже не взглянул на него, подошел к укреплениям и заглянул в бойницу. Снаружи с гулким стуком в щиты врезались стрелы.

Иван Шереметев, стоя поодаль во главе конного отряда, дал знак. Заревели трубы, и из-за укреплений с двух сторон выехала легкая конница и казаки под предводительством Черкашенина. Они обрушились на вновь подступившую ближе татарскую конницу. Сам атаман со своим сыном был в первых рядах, размахивая окровавленной саблей, выкрикивал приказы. Завязалась отчаянная сеча, и едва татарский отряд собрался в единую силу, русская конница отступила, разошлась молниеносно по разные стороны, и вновь град из пуль и ядер по команде Хворостинина обрушился на врага. Вновь летят гурьбой в ров убитые люди и лошади, и ров вскоре заполнился трупами. Совсем поредевший татарский отряд отступил. Изо рва, забитого телами, еще долго слышались стоны раненых воинов, хрипы умирающих коней.