Виктор Иутин – Опричное царство (страница 81)
Михаил Воротынский, облаченный в броню, под стягами и хоругвями сидел на боевом коне, с отдаленного кургана наблюдая за сражением. За все это время он не проронил ни слова, лишь под седой бородой ходили желваки и тяжелым блеском сверкали его глаза под низко надетым шлемом.
Тем временем хан соединился с отрядом Теребердея и, узнав о разгроме посланного против русских отряда, остановился всего лишь в сорока верстах от Москвы. На военном совете все мурзы и беи выразили желание разбить оставшихся за спиной их войска русские отряды, и вскоре орда всей силой своей двинулась против полков Воротынского – все, как планировал воевода.
В русском лагере татар ждали к утру. Перевязывали раненных татарскими стрелами, хоронили немногочисленных убитых. Илья, Филимон, Сашко и Семен, видевшие впервые в жизни весь этот ужас, были молчаливы, Архип заметил, как мелкая дрожь била их руки. Завтра будет страшнее! При этих мыслях он тронул на груди оберег Добрыни.
– Слышь, как кричат там, в яме-то, – протянул Сашко и шумно вдохнул воздух. Прислушались – и правда, из темноты, что была за укреплениями, доносились жалобные и мучительные крики. Семен, резко поднявшись, отошел поодаль, и там его вырвало.
– Басурмане, а все ж люди. Прости, Господи, – перекрестился Илья.
Под утро все смолкло…
Под утро подошла вся татарская рать. Близилась битва…
Поле было усеяно трупами людей и лошадей. Воздух, казалось, был пропитан пылью, запахом пороха и крови. Воронье бесчисленной тучей носилось над полем, камнем падало вниз, учиняло свой пир. Тут и там слышались стоны и просьбы о помощи, но никто не поможет – битва утихла, но еще не окончена.
Хан Девлет-Гирей, мрачный и осунувшийся, сидел в седле, осматривал поле битвы. И впереди виднелись сплошь покрытые воткнутыми стрелами русские укрепления.
– Теребердей пал одним из первых, великий хан, – докладывали ему. – Мурза Ширин с сыновьями убит. Убит мурза…
И до уха его доносились одно за другим знатное имя бея или мурзы – они погибли здесь целыми семьями, и их было столько, что скоро он перестал слушать. Астраханские царевичи, что пришли с ханом, были схвачены русскими.
– Где Дивей-мурза? – спросил Девлет-Гирей нетерпеливо.
– Воины видели, как Дивей-мурза был взят в плен…
Сильной судорогой дернуло его искривленный книзу рот, пальцы крепко сжали нагайку. Издав полный бешенства крик, он стал нещадно стегать донесшего ему эту страшную весть и бил, пока тот не свалился с седла. Внуки и сыновья хана, стоявшие за его спиной, боясь ханского гнева, отводили глаза.
– Я позволю воинам отдохнуть и потом обрушу на них все свои силы, – со злостью прошипел Девлет-Гирей и отъехал, горбясь в седле. Поодаль глядели на него молчаливо послы турецкого султана, которые ожидали великой победы. Они молча провожали хана глазами.
В русском лагере смятение. Были большие потери, когда враг стал напирать, пытаясь обойти укрепления. Еще больше раненых в сече или от стрел. На жаре им худо, не всем хватает воды. Филимон был убит, тело его не нашли, но Семен сказал, что видел, как его зарубил татарский всадник. Сашко, раненный стрелами в грудь и живот, умирал на глазах, бледный как мел, в поту, лежал на траве в беспамятстве. Уже заострялось его лицо, становилось восковым. Илья сидел поодаль, вместо его правой руки была культя, обмотанная пропитанной кровью тряпкой. Мухи роем кружились над ним. Он дрожал и причитал:
– Как же я теперича плотничать буду… Как же теперь?..
Семен, не допущенный в первые ряды и не поучаствовавший в битве, сидел рядом – его все еще била крупная дрожь. Архип без сил лежал в траве. Он весь был залит чужой кровью, у него рассечена левая щека, перемотано кровавой тряпкой левое предплечье – ему довелось быть едва ли не в самой гуще, и не помнил он, как орудовал саблей во все стороны, остервенело рубя врага, как стаскивал с седел, как дрался голыми руками, резал вражеских коней – все было словно в тумане, и сейчас тело сковала невиданная слабость, такая, что тошнота подступала к горлу и кружилась голова.
Семен нагнулся над притихшим Сашком, прислушался.
– Умер, – выдохнул он и, закрыв лицо, зарыдал, но не потому, что жалел малознакомого для себя Сашко, а просто не выдержал увиденного ужаса…
В воеводский шатер привели Дивей-мурзу. Воеводы Хворостинин, Иван Шереметев и Михаил Воротынский сидели за столом на лавках, пристально вглядывались в пленника. Крепкий и высокий, он стоял твердо и глядел на них без страха.
– Чего хотите вы от меня? – проговорил мурза с презрением. Воротынский, тяжело глядя на него, чуть откинулся назад.
– Чего ты хотел, придя на наши земли?
– Я шел за своим ханом, дабы вместе с ним сокрушить тебя и твое стадо, поставить твоего царя на колени и овладеть вашей землей, – с легкой усмешкой ответил татарин и расправил плечи.
– Но теперь ты здесь, а поле усеяно трупами твоих ратников, – с трудом сохраняя самообладание, продолжал Воротынский.
– Недолго тебе осталось праздновать, князь!
– К чему еще больше крови? Я хочу договориться с ханом, дабы он ушел. Тогда я отпущу тебя.
Дивей-мурза, услышав столь благородное предложение, засмеялся. Шереметев искоса поглядел на недвижного Воротынского, Хворостинин сжал кулаки.
– Думаешь, ради своей свободы я стану предавать своего хана? Даже он, если бы и попал в плен, приказал бы сражаться дальше. Но если бы он попал в плен вместо меня, я освободил бы его, а вас, словно скот, повел бы пленниками в Крым! Я бы стоял здесь, пока вы бы не издохли от голода, а после перерезал бы вас, словно баранов!
Легкая судорога дернула лицо Воротынского. Махнув рукой, он приказал увести пленника. Дорого мурза ответил за свои слова – три ратника с наслаждением избивали его, пока он не потерял сознание.
В воеводском шатре военный совет. Слово держал Иван Шереметев:
– В лагере нечем кормить воинов и лошадей. Враг понес большие потери, но голодное войско не простоит больше трех дней. Надобно атаковать.
– Ратники устали, мы не сможем выйти из лагеря и напасть на врага, – спорил с ним князь Палецкий.
– Врага в разы больше все еще, нужно обороняться, – вторил Лыков-Оболенский.
– Можно отправить людей обратно, подобрать брошенный нами обоз…
– Нельзя распылять силы!
Воеводы говорили наперебой. Молчал лишь Воротынский, не мигая глядевший перед собой. Замолчали и остальные, увидев бесстрастное лицо князя.
– Что будем делать, Михаил Иванович? – тихо спросил князь Палецкий.
– Ждать, – вымолвил Воротынский. – Ждать и молиться. Кормить воинов надобно. Режьте коней. Иначе никак…
Два дня была передышка, если не считать редких небольших стычек. Солнце нещадно пекло, и над полем все острее ощущалась вонь неприбранных бесчисленных трупов, от которой рвало бойцов в обоих лагерях.
В русском начали дохнуть кони, их старались забить раньше, дабы накормить голодных ратников. Вгрызаясь в жесткое конское бедро, ел и Архип, все еще бледный от усталости. От запаха тлена кусок не лез в горло, но он ел через силу, превозмогая тошноту. Один ратник отдавал коня на убой и плакал, словно ребенок, прощаясь с жеребцом. Коня увели от него, и скакун, чуя беду, заржал жалобно, хотел было вырваться, но его крепко держали и оттащили насилу.
Под жарким солнцем страдали от жажды, слабели, но не собирались сдаваться.
Два дня оба войска собирались с силами. Ослабленные и поредевшие русские ратники понимали это и были готовы драться до последнего. Скоро должно было свершиться главное сражение, которое решит судьбу Русского царства.
Второго августа оно началось…
Подножие холма у реки Рожайки, куда хан решил направить свой основной удар, была главная сеча. Стрельцы и посошные мужики с рогатинами и топорами, осыпаемые стрелами, стояли друг подле друга плотной толпой. Тут были Архип, Илья и Семен. Илья ловко привязал нижнюю часть древка рогатины к отрубленной руке и стоял твердо, хотя ослабел от раны, уже источавшей неприятный запах. Сыплющиеся дождем татарские стрелы с противным чавканьем врезались в тела стоявших вокруг мужиков. Но они стоят, поддерживают первые ряды, которые теснит татарская конница. Одному мужику стрела попала в горло, тут же струя крови обдала Архипу лицо, а мужик, хрипя и булькая, рухнул под ноги стоявших вокруг товарищей.
– Не выдюжим… Не выдюжим… – повторял с ужасом Илья, глядя туда, где татарская конница уже подминала русские ряды. Стояла пыль, от нее у страдающих от жажды ратников еще больше сохло горло, они задыхались.
Другая толпа татар, уже пешая, лезла на «гуляй-город», несмотря на ливень русских пуль, стрел и снарядов. Татары так же осыпали защитников стрелами. Хворостинин командовал обороной «гуляй-города», бодрил солдат, помогал оттаскивать раненых. Татары расшатывали щиты, карабкались наверх, лезли руками в бойницы. Издав от бессилия истошный вопль, Хворостинин саблей отсек руку одному татарину, ухватившемуся за край щита.
– Секи! – закричали воины и принялись также отрубать врагам руки. Некоторые татары забирались на щиты и спрыгивали с оружием на защитников, но мало что могли сделать. Одного разрубил пополам сам Хворостинин, но князь едва не был убит еще одним забравшимся на щит татарином – его спас стрелец, подбивший врага из пищали.
Одолевали татары. Вот уже смят полк у реки Рожайки. Татарские кони с покрытыми кровью ногами лезли по месиву из трупов, оступаясь. Архип еще отмахивался саблей, когда рядом возникал какой-то всадник, не знал, куда попадал, лишь чувствовал, как со всех сторон обливается он чужой кровью. Он уже утерял Илью, но еще видел Семена. Затем краем глаза заметил, как Семен, охнув, со стрелой в груди упал под ноги отступающей русской пехоты.