Виктор Иутин – Опричное царство (страница 79)
Две тысячи воинов хан оставил в лагере, а сам под покровом ночи, подняв основное войско, двинулся к оголенному Сенькиному броду…
Над русским лагерем едва брезжил рассвет. Гонец, ежась от утренней прохлады (единственное, что бодрило после бешеной скачки!), оглянулся. По земле стелился туман, и красноватый свет встающего летнего солнца освещал верхушки шатров. Лагерь оживал, наполняясь различным шумом.
– К князю Михаилу Ивановичу Воротынскому! – сказал молодой гонец стражникам при въезде. Те спешно отвели парня к воеводе – было приказано в любое время приводить посланников.
Михаил Иванович уже не спал. Он сидел на низкой скамье в просторной нижней рубахе, омывал из лохани сопревшие душной ночью голову и шею, отдувался и фыркал. Гонец ждал возле шатра, ибо Воротынский послал за воеводами Иваном Шереметевым Меньшим, Дмитрием Хворостининым, Михаилом Лыковым-Оболенским, Андреем Палецким. Когда они, приведенные в порядок ото сна, прибыли, Воротынский позвал гонца. Воеводы молча сидели на скамьях за большим походным столом.
Гонец доложил о разгроме полка Правой руки. Побледневший вмиг Иван Шереметев уставился на гонца в ожидании дальнейших известий. Михаил Иванович, поняв, что Иван Васильевич печется о младшем брате Федоре, бывшем вторым воеводой в полку, спросил:
– Воеводы целы?
– Князь Никита Романович Одоевский, дабы сохранить оставшихся людей, отступил. Федор Васильевич же, бросив меч и своих людей, бежал…
– Что?! – вскипел тут же Иван Шереметев, с выпученными глазами глядя на гонца. – Как смеешь…
Гонец опустил голову, понял, что по молодости и глупости доложил неправильно, оскорбил боярина.
– Ступай, отдохни, – сказал Воротынский гонцу и тяжело взглянул на Шереметева. Тот, потупив взор, отвернулся. Помолчав, Воротынский грузно поднялся и, шевеля желваками и раздувая мясистые ноздри, вышел из-за стола.
– Надобно и нам подкрепиться. Чую, не последний это гонец.
Возле его шатра был накрыт стол со скромными угощениями – холодным квасом, вареной рыбой, засоленными грибами и капустой, гречневой кашей. Воеводы молча и нехотя ели. Едва закончили трапезу, прибыл еще один гонец, на этот раз от Ивана Петровича Шуйского. Благодаря своим опытным лазутчикам он узнал о том, что крымский хан, оставив заслон, ушел к Сенькиному броду.
– На соединение с ногайцами пошел, – молвил Лыков-Оболенский, оправив окладистую черную бороду своей богатырской рукой. Иван Шереметев, отодвинув тарель с недоеденной трапезой, глядел в ожидании на Воротынского. Тот, сдвинув брови, молчал, опустив глаза. Хворостинину даже показалось, что воевода уснул, и он в недоумении покосился на сидящего рядом Лыкова-Оболенского. Грузный Андрей Палецкий, отдуваясь, утирал обильно текущий пот.
– Стало быть, все дороги на Москву открыты для них, – сказал задумчиво Хворостинин.
– Заметь, князь, – отозвался Шереметев, взглянув на Михаила Ивановича, – ногайцы не грабят округу, держат силу свою в едином кулаке. Стало быть, грабежа им ненадобно. Им нужна токмо Москва!
– Они обошли нас, но ведь мы сидим у них на хвосте. И не оставит же хан такую силу за своей спиной! – добавил Палецкий.
– Не оставит, – молвил наконец Воротынский и поднял свой взор на воевод. Что-то тяжелое и угрожающее было в том взгляде, а вместе с тем решительность и настоящая сила.
– Дмитрий Иванович, тебе Сторожевой полк вести, – не взглянув на Хворостинина, сказал Воротынский. – Ни обоза, ни пехоты не бери, нужна конница. Карту сюда!
Мгновенно на столе возникла карта. Воротынский, прикинув, крестом пометил один участок:
– Здесь хан соединится с ногайцами. Того мы предотвратить уже не сумеем. Но ежели ты, Дмитрий Иванович, ударишь ему в тыл, потреплешь хорошенько, хан вынужден будет остановиться и развернуть все силы на нас.
– Господи, – невольно прошептал Лыков-Оболенский.
– А ежели нет? До Москвы не больше шестидесяти верст останется! – с опаской проговорил Шереметев.
Воротынский, огладив бороду, пристукнул тяжелым кулаком по своей крестовой отметке.
– Должен! Мы сейчас же снимем лагерь и двинемся следом за Сторожевым полком.
– В открытом поле, да вдвое меньше нас, – протянул удрученно Лыков-Оболенский. Палецкий перекрестился.
– Укрепимся здесь, неподалеку от деревни Молоди. Сюда, Дмитрий Иванович, ты и должен их заманить. – Воротынский сделал новую отметку на карте и обвел ее кругом. – Пошлите людей, пущай местность разведают. Нам нужны курганы и овраги. Здесь примем бой.
Воеводы, переглянувшись, осенили себя крестным знаменем и поднялись со своих мест. Солнце уже стояло высоко. Следовало торопиться.
– С Богом, – сказал Воротынский Хворостинину и отпустил его.
И выступили. В суматохе и шуме поднимался лагерь, покидая Серпухов. Воеводы, объезжая полки, отдавали приказы, посылали вестовых, торопили людей. Солнце нещадно пекло. Пыль висела в воздухе, не оседая, скрипела на зубах. Дубравы, тянущиеся за окоем, утопали в мареве. Пешие ратники шагали, раскинувшись широкой толпой. Тянулись пушки, конница шла шагом.
– Молвят, следом за татарами идем. Как же их так далече пропустили-то, Господи, – истекая потом, ворчал Илья. Он шел, опираясь на длинную рогатину, то и дело плевался от пыли. Архип, опустив взор, молчал, изредка поднимал голову, глядел на безоблачное небо, на тянущиеся вдоль дороги притихшие леса.
Привалов не велено было делать. К вечеру дошли до деревушки Молоди. Здесь велено было ставить лагерь. Едва отдохнув, принялись строить «гуляй-город». На прочно скрепленные меж собой специальные телеги устанавливали большие деревянные щиты с целью защиты от стрел. Для стрельбы из пищалей и пушек в щитах делались бойницы. Для такого укрепления подготовлены были и специальные длинноствольные пищали, бившие небольшими ядрышками. Архип и его спутники тоже плотничали. Вместе с Ильей они выпрямили спины, утерли пот и, опершись о секиры, стояли, отдуваясь.
– Видать, жестокая сеча будет, – проговорил, щурясь, Илья. Архип лишь хмыкнул, опустив голову.
– Архип! Завтра может поздно будет, да и… – Илья сказал и, махнув рукой, осекся. – Хочу оженить детей наших. Может, как вернемся, пришлю сватов? Любят друг друга они…
Архип обернулся – поодаль Семен, утирая обильный пот, умело орудовал топором.
– Коли так, отчего не женить? – молвил Архип с легкой ухмылкой. Илья рассмеялся, сощурив глаза. Отвлеченные разговоры помогали не думать о грядущем и неизбежном кровавом побоище.
Когда на стан опускались сумерки, прибыл отряд донских казаков под командованием атамана Михаила Черкашенина. Всадники выглядели причудливо и почти одинаково – подпоясанные зипуны красных или синих цветов, широкие шаровары, заправленные в сапоги. У большинства головы обриты, у других волосы стрижены «кружком». Бородатых, как правило, средь них не было, а вот усы носил каждый, и чем длиннее они были, тем большим почетом средь собратьев пользовался данный муж.
Стрельцы и дети боярские молча провожали их глазами, а казаки отвечали глазевшим на них легкой ухмылкой. Сам атаман по внешнему виду не отличался от прочих казаков, был крепким, усы носил длинные, полуседые, голову брил, а в левом ухе блестела золотая серьга. Черкашенин остановил своих воинов, а сам подъехал к костру, у которого с прочими мужиками сидели Архип и его спутники.
– Православные, укажите, где воеводы ваши ныне? – крепким громким голосом обратился к ним атаман. Мужики указали направление, и с пятью казаками Черкашенин отправился дальше.
Казаков тут же приняли в воеводском шатре. Черкашенин вошел в сопровождении юного, безусого, крепкого казака. Черкашенин и юноша перекрестились у образов при входе, и лишь потом атаман представился воеводе.
– Узнали о беде вашей и прибыли помочь. Ваш царь нам земли выделил на веки вечные, отдал Дон нам во владение, когда помогли Казань вам взять, так что, считай, потому мы здесь, с благодарностью!
– Садись, атаман, отужинай со мною! – пригласил Воротынский, а сам кликнул слугу. Тут же исчезли карты, возник кувшин с квасом, ягоды, моченые яблоки, грибы, донесся аромат жареной птицы.
– Благодарю за приглашение, князь, но негоже будет, ежели я в стороне от своих казаков трапезничать буду. Данило, квасу налей!
Казаки присели на скамьи, юноша разлил в три чарки квас. Черкашенин опер саблю о пол и одной рукой ухватился за рукоять. Другой он похлопал юношу по плечу:
– Сын мой! Добрый казак растет! Добрый…
– Большой отряд с тобой? – деловито спросил Воротынский.
Хитро прищурившись, атаман прикинул и усмехнулся:
– Ну, такой отрядец, сотен пять наберется!
– Добро! Лишние бойцы не помешают…
Со стола в мгновение исчезли кушанья и возникли карты. Деловито и быстро, совещаясь, распределили казачий полк.
– Добро, князь. Чем сможем – поможем. Сабли наши в ножнах задержались, да и мужики подраться хотят! Победим, даст Бог! Говорят, хан ушел вперед, скоро достигнет Москвы.
С этими словами Черкашенин отставил чарку и грузно поднялся. С ним встал и Данило. Вновь перекрестились они у образов и покинули воеводский шатер.
Завершив дела, Воротынский остался один. Отослал людей, прилег на устеленную попонами солому. Лагерь, умолкая, готовился ко сну, понемногу гасли костры. Михаил Иванович закрыл глаза, пытаясь расслабить изможденное за столь тяжелый день тело. Годы! Он лежал, прибитый усталостью, но не мог уснуть. Открыл глаза, прислушался. Снаружи слышались шаги дозорных, храп коней, тихие переговоры ратников.