Виктор Иутин – Опричное царство (страница 72)

Меж тем душное лето миновало, и наступила холодная дождливая осень.

Близилось время свадьбы. Уже едут из Новгорода толпы скоморохов с ручными медведями – веселить гостей; везут телегами снедь и напитки на праздничный стол, уже прибывают гости. Многочисленные родственники невесты назначены выполнять обязанности мовников, дружек, спальников. Дружками царя были Малюта и жених его дочери Борис Годунов. Столь великая честь семье Годуновых была оказана впервые.

Тогда-то родственники невесты сумели найти какое-то снадобье, которое должно было поставить на ноги их ослабевшую дочь. Через нужных людей достали необходимое, и мать Марфы за несколько дней до свадьбы наливала ей это снадобье в питье. Даже Малюта не знал об этом, и зря Собакины не обратились к могущественному родственнику. Растерянностью и неосведомленностью о придворных интригах они погубили свою дочь…

И вот Марфа, бледная, поддерживаемая свахами, одетая в парчовый, шитый жемчугом наряд, идет, едва перебирая ногами. Со свечами и мисками с хмелем, шкурами и с горстью червонцев за ней двигалась процессия. Невесту по обыкновению поддерживали под руки всегда, ибо платье ее весило довольно много, поэтому никто и подумать не мог, что если бы не свахи, Марфа упала бы без сил. Лишь некоторые заметили, как шепчет она бледными губами что-то да глаза нехорошо блестят, но не придали этому значения. В Крестовой палате ее посадили под образа, и там, в духоте и удушливом для нее запахе свечей, все ждали царя. Марфа уже не знала, переживет ли свою свадьбу, ибо святые на иконах плыли перед глазами. От стеснения нарядов не хватало воздуха. Мать ее обеспокоенно глядела то на дочь, то на мужа, но Василий Собакин был невозмутим – нервно стряхивал с лысой макушки капли пота в ожидании государя.

Марфа не помнила, как вошел Иоанн, облаченный в золотую ризу и Мономахов венец, как произошел «выкуп» невесты, как благословляли иконой трепетавшие родители. Ее просто куда-то вели, что-то говорили, подсказывали. И сидели за столом, и славили их гости, и пристально заглядывали в лицо невесты родичи первых двух государевых жен, и среди них многие заметили, что невеста странно выглядит. Иоанн и сам это заметил и раньше положенного объявил, что уходит с невестой в приготовленные для них покои.

И когда уже, покинув застолье, шли по темным переходам дворца, Марфа, ослабнув, рухнула ничком на пол. Иоанн, испугавшись, от неожиданности отпрыгнул от нее, попятился, и вот уже со взволнованным гомоном ее обступили родственники и слуги, пытаясь помочь. Царь с гневом озирался вокруг. Рядом оказался верный Годунов.

– Государь, вели ее в покои отнести, смотри, она белая вся, ни кровинки, да лекарей позвать надобно!

Иоанн кивнул и, скрипя зубами, удалился на свою половину. Перепуганная родня невесты не знала, что делать, тихо, словно мыши, сидели они под дверью ее покоев, страшась больше за потерю титулов, чем за жизнь «подведшей» их Марфы. И царь, отказавшийся возлежать с больной невестой, вызвал Малюту. Сам Григорий Лукьянович был молчалив и хмур, войдя к государю, пал пред ним на колени и опустил голову. Царь, уже переодевшись в короткий кафтан, встретил его холодным тяжелым взглядом.

– Как это понимать? – Грубый голос Иоанна нарушил тишину. – Обручался я со здоровой девкой, теперь она больная лежит там!

– Извели, государь, – отвечал несмело Малюта. – Недруги твои извели… Изменники!

– Найди! – бросил злостно царь.

– Да, государь!

– Теперь выйди вон!

Эту ночь он провел с одной из холопок, которую, после того как овладел, отослал прочь, а затем долго и слезно молился, в поклонах с громким стуком ударяясь головой об пол.

Через неделю было новое гулянье – женился царевич. Иоанн сидел во главе стола в одиночестве. Место, предназначенное для Марфы, пустовало. И все же гуляние было сдержанным. Не могли подданные царя веселиться, когда тяжело больна была его супруга, и видели, как исполнено печалью лицо Иоанна, видимо, успевшего уже привязаться к Марфе.

А царской жене становилось все хуже и хуже. Пока она медленно угасала, Малюта, дабы не оказаться виновным в том, что советовал государю жениться на больной девушке, был готов пожертвовать и своими родственниками, которых тоже подтолкнул на эту авантюру. Сам допрашивал и быстро узнал о снадобье, что принимала Марфа из рук матери. Тех, с помощью кого добыто было это питьё, не нашли ни в Москве, ни в слободе.

Надежды и молитвы не помогли. Случилось неизбежное – спустя неделю после свадьбы наследника Марфа скончалась. Упокоилась она в Вознесенском монастыре рядом с могилой Марии Темрюковны. Собакины вскоре сгинули так же внезапно, как и появились. Дядья, сродные братья и мать Марфы были казнены за то, что по неосторожности отравили царскую невесту, отец же, едва не сошедший с ума от горя, пострижен в монастырь, и осторожный Малюта, верный советник и пес государев, отвернулся от своей родни, позволив Иоанну расправиться с ними.

Кому было выгодно убийство Марфы? Знать была разгромлена и не оправилась после опричных расправ, так что это дело рук ближайшего государева окружения.

Малюта и его союзники после гибели Басмановых и Вяземского стали могущественной силой при дворе. Мало кто хотел и мог с этим смириться. Князь Борис Давыдович Тулупов, также все больше добивающийся расположения царя, вероятно, был противником Малюты. Тулупову нужны были сильные союзники, ибо времени попросту не было – ежели брак с родственницей Малюты состоится, Скуратов станет неуязвим.

Молодой опричник, троюродный брат царевичей Протасий Васильевич Захарьин стал другом Тулупова, и для него, впрочем, как и для Бориса Давыдовича, было невыгодно, ежели родственница Малюты родит государю сына. Тогда борьбы за власть не избежать, и насколько она будет кровавой и жесткой, можно было только представлять с ужасом и страхом.

– Надобно пресечь сие на корню! – твердил Тулупов Протасию с испариной на лбу от волнения. – Нужны связи и люди твоего дяди, Никиты Романовича!

– Его давно нет в Москве! И потом, чужие мы с ним, – отведя глаза, отвечал Протасий, – с отцом моим они были врагами, он даже на похороны не приехал, когда отца не стало! С чего бы и мне с ним знаться?

– Пригодится! Надобно мириться, на свою сторону переманивать! – Тулупов злился, что юноша по младости своей не понимал многих вещей и не собирался переступать через свою гордость.

Но сейчас решили содеять всё сами. Нашли и снадобья, и нужных людей, и слежку установили за домом Собакиных – ведали, что девушка болеет и мать ее ищет лекарство, дабы поднять дочь на ноги.

И все случилось. Рисковать не стали, того, кто продал им снадобья, и того, кто передал их Собакиным, убили и схоронили тела. Никаких зацепок, никаких улик против них, и Марфа мертва, и Собакины уничтожены.

Малюта догадывался, от кого получил этот удар, и стал выжидать. Наушничать против Тулупова, пользовавшегося тогда расположением царя, не стоило. Наблюдая долгие годы за придворной борьбой, он учился, и теперь знал точно – надлежало быть осторожным. Всему свое время.

Никита Романович Захарьин спустя долгое время возвращался в Москву. Укутавшись в медвежью шубу, нахлобучив до самых бровей рысью шапку, он ехал в санях. Из-под воротника, куда боярин спрятал от холода половину лица, поднимались клубы пара. Окружив сани, шли рядом верные ему верховые, чьи кони с трудом пробивали грудью глубокий снег. Бороды всадников и гривы коней покрылись инеем, на удилах висели сосульки.

Он ожидал увидеть столицу в развалинах. И очень удивился тому, что на подъезде уже узрел золоченые купола соборов и редкие верхушки свежих теремов, укрытые снежными шапками. Сугробы укрыли под собой останки сгоревших дотла домов, на месте которых еще не успели что-либо построить. Стены Кремля и Китай-города были сложены заново. Жилищ и людей мало, но уже клубился дым из немногочисленных слободок, торговцы работают в лавках, тут и там снуют горожане – а значит, город жил, отстраивался заново, восстав из пепла! И мысль о том, что он может быть вновь разрушен татарвой, была страшна. Не бывать тому! Хан вернется (все знали об этом), но столицы в этот раз ему не видать!

Сани Никиты Романовича остановились там, где был ранее двор его брата Даниила. Теперь здесь лежал ровный снег, словно и не было здесь никогда ничего. Молча, стиснув зубы, боярин глядел на это место, рука в меховой перчатке сжалась до хруста. Не уберег. Не выполнил наказ покойного старшего брата. Не оказался рядом в нужную минуту, не спас от огня. И представил он, как полыхал в том страшном пожарище великолепный высокий терем, как дотла сгорали спрятавшиеся в погребе жена и дети Данилы. Почувствовав, что его сейчас вырвет, Никита Романович ткнул легонько ногой возницу и набрал в грудь побольше воздуха. Сани тронулись, заскрипели по снегу.

Пришли скорбные вести и от сестры, Анны Романовны, жены князя Сицкого. Благо она и ее младшие сыновья были в слободе и спаслись. Трое старших же, Конон, Василий и Федор, будучи опричниками, участвовали в обороне Москвы и погибли разом. Молвят, Анна сходит от горя с ума, князь Сицкий спасает себя службой. Надобно бы навестить несчастную сестру. Но Анна Романовна уже не оправится от этого страшного горя, умрет весной следующего года…