Виктор Иутин – Опричное царство (страница 69)
– Государь, дух нехороший оттуда, ты бы не ехал, – опасливо молили его советники, но он не слушал. Вытянув голову и открыв рот, ошеломленным взглядом осматривал Иоанн свою столицу. Трупы, лежавшие неубранными неделями под жарким солнцем, были страшны и уже мало походили на людей – это была шевелящаяся, кишащая червями масса. Утробно и низко звучало жужжание тысяч мух, облепивших мертвые тела. Трупы в огромном числе лежали под стенами, перекрыв собой помутневшую, начинающую пахнуть болотом Москву-реку. Рвы вокруг стен были завалены разлагающимися трупами. Среди останков обгоревших домов тут и там уже виднелись обугленные человеческие кости, их было великое множество. Кони, чуя мертвецов, останавливались, мотали головами, тревожно ржали, но их упорно вели по разрушенному городу. Мусор, кости, трупы, трупы, разрушенные дома…
Постепенно выехали на площадь, где стоял пострадавший от огня собор Покрова Богородицы[23] с провалившимися куполами, от внешних росписей не осталось и следа – все было черным. Собор был поставлен в честь взятия Казани русскими войсками. И что осталось от той победы? Полуразрушенный обгоревший храм…
Лик Иоаннов был страшен: стиснутые зубы, трясущаяся борода и широко раздувающиеся ноздри. Он глядел на мертвых и, казалось, не слышал и не видел ничего вокруг. Он виновник всего этого! Все они погибли по его вине. Оставил Москву, не защитил людей, отдал их врагу на растерзание. Почто не остался в столице, почто бежал? Потому что знал, что погибнет здесь вместе со всеми, вместе с десятками тысяч людей.
Из свиты никто не осмеливался что-либо сказать царю. Молчали, глядели в его сгорбленный в седле стан, замечали, как дрожат лежавшие в руках поводья. Он развернул коня и приказал свите:
– Мертвых предать земле и очистить город от заразы. Со всех концов царства пришлите ремесленников и мастеров, да с семьями – город отстроить заново и заселить…
Сам царь остановился в подмосковном селе Барановичи, куда уже направлялись к нему гонцы татарского хана. Здесь он и его свита не стали жить в избах местных жителей – поодаль разбили лагерь с шатрами.
Будучи великим актером, Иоанн разыграл для них спектакль – вышел к гонцам с непокрытой головой, в потрепанной сермяге и накинутой на плечи бараньей шубе, словно показывая, что отныне он ограбленный погорелец, а никак не государь, избежавший гибели или плена. Борис Тулупов, одетый также бедно, поднес царю не резное кресло, а невысокую походную скамейку.
Гонцы, пропахшие резким запахом пота и лошадьми, запыленные, не кланялись царю – вот первое унижение, глядели надменно, словно не государь пред ними, который по рангу выше даже их хана, а нищий, просящий милостыню. И Иоанн великолепно справлялся с собой, понимая, что другого выхода сейчас нет, нужно покориться любой воле татар. Но и поступиться многим он отнюдь не собирался.
– Мой господин прислал нас узнать, как пришлось тебе по душе наказание огнем, мечом и голодом, от которого он посылает тебе избавление. – Гонец вынул из-за пазухи тряпичный сверток и развернул его; на ткани лежал грязный нож с золотой рукоятью.
– Отдавая нам его, хан велел передать – пусть этим ножом царь перережет себе горло.
Иоанн, слушая, усиленно боролся с клокочущим в груди гневом. Нет, этого унижения он хану не простит. Но нужно время, дабы восстановить силы. И покорись царь тогда своим желаниям предать гонцов самой мучительной смерти, хан тотчас бы выступил в новый опустошительный поход. Нужно сдержать его, задобрить, унижаться, ползать змеем, но как можно дольше оттянуть это неизбежное (о том знали и понимали все) событие.
– Еще наш великий хан передал грамоту тебе, – сказал второй гонец и протянул свиток, стоя на значительном расстоянии от царя, мол, он сам должен был подняться и взять грамоту. Но Тулупов не допустил этого унижения, принял ее и передал толмачу, который тут же ее зачитал:
И это царь стерпел, проглотил, однако ножа «в дар» не принял. После того гонцы были приглашены за богато накрытый стол, им были пожалованы меха, кубки, драгоценности – «царь-погорелец» буквально осыпал их богатствами. Их накормили и напоили до беспамятства, а после, храпевших, унесли в приготовленный специально для них шатер.
Спустя два дня они, обласканные, отправлялись в Крым с посланием от Иоанна, которое гласило:
Пока царь мастерски заговаривал зубы хану, следом за отъехавшими гонцами в Крым отправили посла Афанасия Нагого с тайным приказом: «А разговаривал бы ты с князьями и мурзами в разговоре без противоречия (не встречно), гладко да челобитьем; проведовал бы ты о том накрепко: если мы уступим хану Астрахань, то как он на ней посадит царя? Нельзя ли так сделать: чтоб хан посадил в Астрахани сына своего, а при нем был бы наш боярин, как в Касимове, а нашим людям, которые в Астрахани, насильства никакого не было бы, и дорога в наше государство изо всех земель не затворилась бы, и нельзя ли нам из своей руки посадить в Астрахани ханского сына?»
А тем временем собраны были уже три полка ратников под началом Ивана Андреевича Шуйского. Они двигались к Оке и встали там укрепленным лагерем. На окраинах стоял густой дым – по приказу царя Михаил Воротынский жег поля, дабы при случае нового наступления хана лишить вражеских лошадей корма. Да и двигаться по сухой выжженной степи – верная смерть.
Москва же, очищенная от трупов и куч сгоревшего мусора, зазвучала стуком топоров, отстраиваясь заново. Тянулись понемногу туда заведомо ушедшие из столицы и переселенцы из других мест.
– К чему все отстраивать, ежели скоро татары опять придут и все сожгут, – ворчали одни, не прекращая, впрочем, работу.
– Заступится Богородица! И государь нас защитит, выстоим! – отвечали другие.
Вновь из пепла возрождалась великая Москва…
Удушливый запах гари. Разинутые в истошных криках рты бегущего люда. Его сметает к реке, несёт, и вскоре он оказывается в воде. Выбраться нельзя – его сминают и топчут. Приложив все усилия, вскидывает из темной воды голову и с хрипом хватает воздух, но вскоре снова оказывается в воде. И вот конец уже близок, но этот безымянный ратник в черной одежде (опричник!) выхватывает тонущего, и тут князь просыпается.
Этот страшный сон снился Ивану Федоровичу Мстиславскому снова и снова, в точности передавая последние минуты перед тем, как он в давке лишился сознания и едва не погиб. Захотел перевернуться с затекшей спины на бок, но все его кости сковала неимоверная ноющая боль, от которой темнело в глазах, и князь тихо застонал. Тут же перед газами появилось лицо старшего сына Федора.
– Пить, батюшка? – озабоченно спросил он. Мстиславский глухо ответил:
– Вели принести лоханку, умыться хочу…
И, умывшись, долго глядел на свое отражение. Голова обрита, пришлось состричь и жалкие остатки обгоревших бровей и бороды. Ожоги уже покрылись корками – помогли лекарские мази.
– Лекарь сказал, что кости твои целы, значит, жизни твоей уже ничего не грозит, – робко проговорил Федор, с сожалением и трепетом глядя на батюшку, который без черной с проседью бороды, без густых дугообразных бровей и волнистых волос казался жалким и словно чужим.
– Ведаю, – хрипло отозвался Иван Федорович и отдал лоханку прислуге. Хотел было Федя спросить про их великолепный терем в Москве, надеялся, что хоть что-нибудь осталось от него, ибо из Москвы прибыли посланные князем люди (вся семья Мстиславского до прихода татар была вывезена в Малый Ярославец, где было их имение), но не осмеливался напомнить отцу о тех страшных мгновениях, что пережил его родитель. К тому же люди князя привезли печальную весть о смерти Марфы Васильевны, сестры Мстиславского. Все еще слабого князя старались уберечь от этой вести, но он сам долго выпытывал о судьбе Марфы, и люди его не выдержали, поведали, что погибла она вместе с мужем, князем Бельским. Иван Федорович словно готов был к тому, мужественно и стойко пережил это известие, однако выслал всех и велел до утра к нему не входить – может, ночью, оставшись наедине, он оплакивал любимую сестру…
Понемногу князь превозмогал мучения и пытался расходиться, дабы прийти в себя, будто чувствовал, что скоро государь призовет его. И чутье опытного царедворца подсказывало, что за поражение под столицей и гибель Москвы отвечать придется ему. А чтобы беременная жена Настасья не волновалась за него, при ней и вовсе не показывал, что ему больно и тяжело, натягивал улыбку и успокаивал: «Все хорошо, видишь, живой…»