Виктор Иутин – Опричное царство (страница 68)
– Русич ты или нет! – раздался, словно из глубины, женский крик. – Помоги же, ну! Христа ради!
Мефодий вздрогнул и обернулся. Неподалеку от него шла молодая женщина, вся перемазанная кровью, и несла она на руках окровавленного младенца, видно, уже мертвого. Она глядела на Мефодия страшно, с перекошенным от ужаса и злости лицом.
– Сынок мой ранен, кровью уж второй день истекает, не ел ничего! Дай воды! Ну же! Душегубец ты! Дай воды!
Мефодий, скрипнув зубами, отвернулся. Подъехавший татарский всадник огрел женщину плетью по голове, и она замолчала. Орда двигалась медленно, широко рассыпавшись по степи. Все чаще Мефодию попадались трупы пленников, умерших или убитых во время перехода. Вспомнил, как и он также шел по этой степи, подгоняемый татарами. И кому продался он, кого привел на родную землю? Мучителей своих! И теперь из-за него всюду дымный чад, смрад трупов, стенания и плач.
– Господи, – вырвалось у него невольно…
Поодаль Девлет-Гирей, царственно восседая на коне, довольный исходом похода, подозвал мурзу Ширина и спросил:
– Где твой московитский раб?
– Идет позади вместе с нашим войском, великий хан…
– Он нам больше не нужен. Оставь его в степи. Ступай! – повелел Девлет-Гирей и махнул рукой. Мурза почтительно склонил голову. Он подозвал своего крепкого сурового слугу, к поясу которого, кроме сабли, был прицеплен широкий кинжал с затертой деревянной рукоятью, и что-то сказал ему тихо. Татарин молча кивнул…
Красным пожаром прошел быстрый закат. Наступающая ночь медленно накрывала широкую степь черным покрывалом, усыпанным бесчисленными звездами. Тишину над полями и курганами нарушали стрекочущие насекомые и шуршащие тут и там зверьки, обитающие в вытоптанной конницей высокой траве. Татары стояли лагерем.
Образ бабы, несущей окровавленное мертвое дитя, стоял у Мефодия перед глазами, и он никак не мог уснуть. Поэтому, видать, когда лежал на боку в траве, укрывшись попоной, услышал крадущиеся к нему шаги. Все верно рассчитал и достал коротким ножом до горла своего убийцы, когда тот с кинжалом навис над ним. Руки тут же залило горячей кровью, и Мефодий повалил хрипящего и булькающего татарина рядом с собой, укрыл своей попоной и отполз дальше. В темноте он узнал в убитом верного слугу мурзы. Следующим был один из его надсмотрщиков – тот, что нес караул неподалеку и, отвернувшись, точил свою саблю. Подкравшись, с неимоверной удалью Мефодий перехватил ему ножом горло и вскоре подобрался ко второму надсмотрщику – тот спал, громко похрапывая. Вскоре храп его сменился хрипом истекающей кровью разрезанной глотки…
Конечно, дозорные вскоре заметили и убитых, и услышали, как звонко заржал один из коней в потревоженном табуне, и вскоре охранявшие пленных татары подняли крик. Тут и там вспыхнули пламенники, и вот уже один из вооруженных отрядов ринулся хватать бросившихся врассыпную пленников.
– Он убил дозорного и стал освобождать рабов! – уже вскоре докладывали хану. Девлет-Гирей злостно взглянул на мурзу Ширина, и тот, бледнея, стоял перед ханом, потупив взор.
– Ты доверился ему, а теперь он режет наших воинов и освобождает пленников! – в гневе закричал хан. – Убей его! Иначе я велю схватить тебя и твоих сыновей за предательство!
Впрочем, к тому времени Мефодий был уже мертв. Об этом узнали позже и, дабы не омрачать великую победу над царем Иоанном, предпочли забыть. Мурза Ширин был прощен.
Мефодий, украв из табуна коня, убил двух дозорных, охранявших толпу пленников, схватил ту самую бабу, что потеряла ребенка и, перебросив ее через шею коня, поскакал в темноту, кажется, уже не осознавая, что делает. Баба и сама не ведала – спасена или нет, с ужасом глядела на этого загадочного старика. Бросившиеся в разные стороны пленники не отвлекли внимание дозорных от Мефодия, вдогонку запели стрелы. Баба лишь увидела, как старик вскоре тяжело рухнул с седла в траву, и конь, встав на дыбы, остановился.
– Скачи, дура! – услышала баба из укрытой тьмой высокой травы, и в одно мгновение она уже сидела на крупе коня и гнала его прочь в спасительную для нее темноту. Преследовать ее не стали, когда увидели в траве стоящего на коленях Мефодия с обнаженной саблей. Глубоко засевшая стрела торчала у него из-под правой лопатки. Черные тени с оружием боязливо подступали к нему со всех сторон, словно к сильному дикому зверю.
– Простите меня, Алешенька и Данилушка. Прости и ты, Господи, заблудшего раба Твоего, – прошептал Мефодий тихо, давясь идущей горлом кровью и, разжав пальцы, выронил саблю. Тени, осмелев, подступили ближе, и он медленно прикрыл веки.
Стало совсем тихо, исчезли все звуки. Погасли последние костры. Так же медленно угасали открытые глаза лежавшего в траве старика, и так же медленно сухая земля впитывала ползущую из-под него лужу темной крови.
Молчала великая степь, поглощенная тьмой…
Глава 3
Конечно, страшная весть быстро разлетелась по другим городам, и уж многие решили – коли Москва пала, так всему государству не миновать уничтожения. Роптал, хоронился православный люд – темные времена настали, заступись, Богородица!
Как в далеком Кирилловом монастыре ощущал себя тогда Иоанн, можно только догадываться. Но на пепелище приехал он спустя три недели: пятнадцатого июня. До этого дня о нем ничего не сказано в летописях. Известно лишь, что в слободу сразу после разгрома привезены были уклонившийся от своих обязанностей Михаил Темрюкович, командующий погибшими опричными полками Василий Темкин-Ростовский и воевода Василий Петрович Яковлев, коему был дан шанс искупить вины семейства и спасти старшего брата Ивана, закованного в кандалы. Братьев Яковлевых вскоре забили насмерть батогами, тогда же повешены еще двое знатных опричников – Федор Салтыков и Петр Зайцев. Вместе со своим сыном, который только-только начал добиваться успехов в опричной службе, лишился головы и Василий Темкин-Ростовский. Вспоминал ли он на плахе, как безбожно клеветал на митрополита Филиппа, как выбивал из монахов показания против него? Возмездие настигло его раньше, чем он мог представить.
Михаил Темрюкович, в пожаре потерявший молодую жену и годовалого сына, был схвачен после того, как вернулся со своим уцелевшим полком после бесполезной погони за уходящими татарами – бестолковый полководец, он попросту не успел собрать силы и подойти к Москве – это решило его судьбу. Для него, главного виновника случившейся катастрофы, была подготовлена более мучительная смерть – посаженный на кол, он умирал долго, с криками и стонами. Прошел едва ли не целый день, пока наконец остро отточенное бревно, уже обильно политое кровью мученика, не поразило жизненно важные органы…
Так впервые Иоанн поднял руку на своих верных опричных воевод. Видимо, уже тогда он разочаровался в своем детище, что и повлекло ее скорый конец…
Приходят и докладывают, что Михаил Воротынский сумел собрать жалкие остатки погибших в огне полков и преследовал уходивших в степь татар, докладывают, что митрополит Кирилл чудом спасся с горсткой горожан в Успенском соборе.
И теперь царь сидит в одиночестве в темной келье, схватившись за голову. Молится, ругается, бьет себя, швыряет в стены попавшиеся под руку предметы, рычит, ползает по полу, плачет, рыдает, снова молится. Он, пастырь и заступник земли русской, не защитил своего города! Что скажет народ? Угоден ли он будет своим подданным после этого? Что в царстве? Кто сейчас правит им? Что сотворил хан, чего ждет, чего хочет?
На помощь снова пришли верные советники. Тулупов, добившись разрешения войти в разгромленную келью, говорил царю:
– Не ты виноват, государь! Воеводы твои! Кто должен был командовать всеми полками? Кто допустил сие? Земские воеводы…
Сидя в кресле и опустив голову, схватившись тонкими пальцами, словно когтями, за подлокотники, Иоанн глядел перед собой, уже зная, что сотворит, дабы очиститься от вины перед народом. Земский военачальник Бельский погиб и лишь потому не подходил для того, что задумал Иоанн. Но Мстиславский, говорят, выжил…
Колокольным звоном монастырь провожал государя с его отрядом. Иоанн, как и его свита, был облачен в боевые доспехи – все еще опасались стычек с татарами. Напоследок, развернувшись в седле, Иоанн перекрестился, глядя на купола, и затем галопом погнал скакуна к московской дороге.
Все эти дни, когда вершил он расправу над своими воеводами, пока всячески изливал свой гнев, он все же не до конца осознавал истинные размеры бедствия. Все дороги к Москве пусты, молчат рощи, на полях ни души, словно вымерло все живое. Иоанн не раз видел Москву сожженной, возможно, это и не давало ему по-настоящему осознать, понять эту великую трагедию.
По дороге в Москву он вспоминал ее многолюдные улицы, тесно грудящиеся слободки, резные терема бояр и купцов, вспоминал гомон торга, золото куполов церквей и соборов. Неужели все погибло? Все, что создавалось веками великим людским трудом? Неужели гибнет то, что собирали, укрепляли, преумножали его великие предки?
Пятнадцатого июня, как говорилось выше, царь прибыл в Москву. Стояла невыносимая жара. Привстав в стременах, Иоанн глядел на видневшиеся вдалеке стены столицы. Китайгородская стена была полуразрушенной, несколько уцелевших башен стояли черными от копоти, шатровые крыши их рухнули. Тучи орущих птиц кружили над мертвой Москвой. Полуразрушенные Кремлевские стены спасли соборы внутри себя, но они обгорели. Кроме этих самых убого выглядящих соборов от города не осталось ничего – лишь груды угля.