Виктор Иутин – Опричное царство (страница 67)
– Соколик мой! – кричала княгиня, хватая покоящиеся на груди руки мужа, но он, потеряв много крови, был в беспамятстве.
– Несите в дом! – распоряжался кто-то среди этой суеты.
Тем временем новый главнокомандующий Иван Мстиславский стоял, глядел на бесчисленные татарские огни, скрестив на груди руки. Передал последние распоряжения проверить заставы и укрепления, повторил четкий приказ, данный еще Бельским – стоять под Кремлем и Китай-городом, где укрылись все горожане, и отстаивать город. Теперь оставалось только ждать…
А утром поднялся сильнейший ветер, от которого пятились и оступались вбок кони. Мефодий, щурясь, глядел на грузного хана, тяжело ступающего из своего шатра. С помощью двух воинов он со второй попытки смог взобраться в седло. Мурзы разошлись к своим войскам, дабы огласить приказ хана.
На Москву были отправлены свежие татарские отряды, и вновь они встречались с железной стеной русских ратников, терпели поражение и отступали. Кое-где вспыхнули подожженные посадские дома.
Это решило судьбу города и десятков тысяч жизней – случайный поджог. Поначалу все заволок густой горький дым. Ни хан, ни его мурзы еще не подозревали, чем обернется эта случайность. Пламя, раздуваемое ветром, быстро охватывало деревянные слободки, со стремительностью жадного и быстрого зверя бросалось на соседние дома, которые за совсем короткое время выгорали дотла. Татарское войско стояло и смотрело, как город окутывает густой белый дым пожарища, и пламя, превратившееся в огромную огненную стену, с гулом выжигает все на своем пути, и отдельные татарские отряды бросились грабить там, куда еще не добрался огонь, и вскоре сами гибли, задыхаясь в дыму. Лошади с ужасом пятились и звонко ржали.
Русские ратники уже вскоре не могли ничего разглядеть в едком дыму, задыхались и кашляли. Воеводы не знали, что делать, отходить было некуда. Но вскоре огонь был уже настолько близко, что от жара опалялись брови и бороды.
– Все за стену! За стену! В Китай-город! – прикрыв лицо рукой, отдал приказ Мстиславский.
Огонь быстро перебрался на улицы города. Царский медик Арнульф со своим слугой судорожно пытались спасти многочисленные снадобья старого лекаря и не сразу поняли, что выйти из дома им уже не удастся – дом медика сгорел, словно масляная бочка, и Арнульф и его слуги погибли в огне вместе со всеми многочисленными целебными снадобьями.
Вдова Василия Захарьина, еще не ведавшая, что оба ее сына погибли под Серпуховом, с помощью слуг пыталась спасти многочисленное нажитое добро – задыхаясь и слабея от дыма, слуги складывали ненужную рухлядь в сундуки, княгиня испуганной курицей металась по терему, кричала на девок, раздавала пощечины и сама хватала ткани, меха, посуду, иконы. Когда бушующее пламя подобралось к ее терему, многие из холопов и слуг оставили госпожу и бросились наутек, туда, где с ревом бежала от огня несметная толпа горожан. Княгиня и те, кто остался с ней, погибли в горящем тереме…
Утробно и мрачно били колокола. Митрополит Кирилл проводил службу в забитом донельзя горожанами Успенском соборе. Уже чувствовали сильный запах дыма и плакали от бессилия. Тем временем Китай-город начинал пылать, и толпы знатных и бедных горожан, воинов, опричников, бояр валом, давя друг друга, мчались в сторону Москвы-реки – пожарище сравняло всех. Пылали дома, церквушки и храмы, уже догорал страшный дворец Иоанна, в котором он почти никогда не жил. Колокола, раскаленные, с оглушительным грохотом и звоном падали с колоколен, раскалываясь, погребая под собой бегущих.
Иван Бельский лежал в подвале своего терема, спрятанный заботливыми холопами, которые сами уже гибли с другим людом, и Марфа Васильевна, обнимая его, плакала, уже предвидя их конец. Густой удушливый дым пробрался в просторный подвал и в считаные минуты заполнил его.
– Не дал Боженька нам детишек, всех на небеса забрал, и мы, Ванюша, к ним скоро пойдем, – шептала она, гладя все еще находившегося в беспамятстве мужа. И он, кашляя, задыхался, не открывая глаз. Ослабленный ранами, князь Бельский пережил свою жену – Марфа уже лежала мертвой на его груди, когда он содрогался в агонии, захлебываясь рвотными массами…
Молодой княжич Никита Петрович Шуйский тоже был в этом людском потоке. Глаза слезились от дыма, дыхание спирало, и он, сопровождаемый воспитателем своим, также пытался пробраться к воротам, да еще и коня своего тянул. Говорил ему воспитатель старый: брось коня, до беды доведет! Не послушал! Как можно коня бросить своего! Все равно, что предать память о покойном отце…
Вскочив в седло, княжич ехал сквозь людское море. Чуял, что даже в этот страшный миг его пытались ограбить, вытолкнуть с седла, и он, рассвирепев, принялся стегать плетью всех, кто стоял на пути. Он звал старца Василия, еще не зная, что старик лежит поодаль, растоптанный насмерть, и тело его под многочисленными ногами уже превратилось в месиво. Никита и сам чувствовал, как конь его ступает по людским телам, с ужасом старался не глядеть вниз. Он и не понял, как был выбит из седла, и успел только выкрикнуть имя верного друга:
– Серко!
Два татя[22] решили спастись, украв княжеского коня, самого же Никиту ударили несколько раз засапожным ножом и оставили умирать под ногами бегущего люда…
Вскоре раздалось два оглушительных взрыва, снесших напрочь части Кремлевской и Китайгородской стен – огонь добрался до пороховых погребов. Толпу, что бежала рядом, разнесло во все стороны; кто не погиб разом, был либо убит летящими камнями, либо умирал в давке.
Крики, крики, топот, гул пламени, кашель, грохот разрушаемых зданий. Вскоре в огне была уже вся Москва…
Мстиславский, с опаленной бородой и бровями, черный от копоти, задыхаясь, потерял в этой беготне свой полк. Шатаясь, безумными глазами смотрел вокруг. Трупы, трупы людские, туши лошадей. Мимо него с истошным ржанием проскакал объятый огнем жеребец. Не ведал он, что это был конь молодого княжича Никиты Шуйского…
Собираясь с последними силами, Мстиславский надеялся собрать разбежавшиеся войска, еще не ведая, что весь полк уже погиб в огне. И вскоре он был сметен бегущей толпой. Ноги едва касались земли, его несло и несло, и князь молил об одном – лишь бы не упасть, иначе верная смерть.
Когда из ворот к реке вынесло ревущую толпу горожан, татары с другого берега уже встречали их дождем стрел. Ни одна стрела не пролетела мимо цели, и вскоре пораженные ими, задавленные в толпе, утонувшие запрудили поднявшуюся вдруг реку, медленно окрашивающуюся в красный цвет. «Москва-река мертвых не пронесла», – записал летописец о том скорбном событии.
За несколько часов город выгорел полностью. Татары, пораженные учиненной ими катастрофой, отходили к Коломенскому – грабить было уже нечего. И, уходя, ликовали, славя своего великого хана, сокрушившего московитов! И Девлет-Гирей, улыбаясь, уже возомнил себя новым Батыем! Теперь дело за малым – отобрать у царя Казань и Астрахань, обложить данью, дабы снова татарский меч и аркан правили русской землею! И кто же сможет ему помешать? Никто – царь побежден! И он согласится на все условия, хан не сомневался, ибо второго такого пришествия Россия уже не выдержит.
Мефодий неотрывно следил, как великая столица гибла в огне, видел, как наполнялась река трупами, и что-то все же перевернулось в нем, скрипнули зубы, пальцы крепче сжали поводья. Но затем перед глазами возникла все та же картина – Данила Адашев стоит с сыном на помосте, и толпа москвичей жаждет их крови, торопит палача. Теперь вашей кровью и плотью насытится рыба в Москве-реке! Никакой жалости! Пагубный город, подобно Содому и Гоморре, должен был погибнуть!
Он уходил вместе с татарским войском, глаза его слезились от вездесущего дыма сгоревшего города. Утробный звон упавшего колокола, раздавшийся позади, заставил Мефодия невольно вздрогнуть. И все же отчего так тяжко на душе? Где то очищение, которого он ждал? И почему уже третью ночь снится ему икона Богородицы с кровавыми струями из глаз? Убереги, Аллах, от сих страшных видений!
За Москвой Михаил Воротынский и Иван Петрович Шуйский сумели, наконец, собрать оставшиеся войска. Воины стояли пред ними, черные, обгорелые, но со стягами и оружием в руках. Сам потрепанный огнем, Воротынский обвел ратников тяжелым взглядом и сказал:
– Татары теперь уйдут, наверное, через Рязань. По возможности врага будем преследовать и отбивать пленных… Не посрамим…
И осекся – большего срама и горя не бывало дотоле – Москвы больше нет.
Воевода был прав – по пути в степи в рязанской земле татары ограбили и выжгли все, что смогли. Огромное количество пленных задерживали тыловые отряды татарского войска, и ратники Воротынского настигли врага и с остервенением, коего не знали раньше, крушили его. Но поздно – хан с основным войском, пленными и обозами был уже далеко.
Число жертв сего бедствия исчислялось по-разному. Десятки тысяч человек погибли в горящей Москве или были уведены в полон. Столица Русского царства перестала существовать…
А Мефодий после того, как узрел уничтожение ненавистного ему города, еще несколько дней видел, как избивают татары русичей. Все деревни, попадавшиеся на пути, подвергались разграблению и уничтожению. Всюду стенания и плач, жалобный рев скота, татарские крики, запах крови, гари. И все больше клокочет что-то в груди старика, и не может спать ночью, ибо, едва закрыв глаза, видит великий огонь, над которым возвышаются золотые купола церквей, груда человеческих тел, наполнявших широкую реку, слышит страшный звон упавших колоколов, а над всем этим лик Спасителя. И Он смотрит прямо в очи Мефодию, но не осуждая, не проклиная, а просто глядит своим скорбным взором. Вот и снова заснул он в седле и увидел ту же картину, и глаза Спасителя, и из уголков этих глаз медленно стекала по лицу Его темная кровавая струя.