Виктор Иутин – Опричное царство (страница 44)
– Может, и земли кое-какие у шведов взамен возьмем? – предложил Вяземский.
– То дело десятое, – осадил его смело Висковатый. – Тут, государь, не сегодня-завтра Польша с Литвой объединятся, переговоры уже идут. Единственное, что мешает их воссоединению – главенство одних над другими. И если, государь, сие свершится, воевать помимо Литвы придется еще и с Польшей…
Иоанн тяжело глядел в пол, на висках и лбу его вздулись вены. Все рушилось на глазах. От военного успеха в начале войны не осталось и следа. Война с Литвой затянулась, теперь еще и Польша. В Швеции сменилась власть, и Юхан не упустит возможности биться за земли у Балтийского моря. Но пока он все еще в состоянии войны с Данией и Польшей – это поможет выиграть время. Кроме того, было известно, что на Астрахань вскоре начнется поход крымской орды и турецких войск. На том участке требовался опытный воевода. Было решено отправить в Астрахань уже пожилого, но матерого воеводу Петра Серебряного…
Когда Вяземский и Висковатый ушли, он все еще думал о свержении Эрика младшим братом. Снова братская измена! Господи, знак ли какой даешь? Ведь не допустишь поругания державы православной! Владимир, крамольник, и мать его, Ефросинья, все еще опасны для него, законного правителя, помазанника Божьего! Господи, вразуми!
– Батюшка? – обеспокоенно окликнул его царевич. Иоанн опомнился, взглянул на сына, даже немного просветлел. Вот кто его не предаст! Вот сколько любви в этих глазах! Настиных глазах… Царь погладил сына по волнистым темным волосам и молвил:
– Никогда не прощай крамольников! Ибо и с тобой будет как со шведским королем! Никому не прощай, даже брату!
Эти слова глубоко засели в голове Ивана. Когда отец отпустил его, он уверенным шагом направился в покои брата и застал его, как водится, за чтением.
– Все в иноки себя готовишь? – усмехнулся Иван и, одну руку уперев в бок, стал осматривать расписные потолки покоев.
– Батюшка не берет меня на приемы, – мягко, немного запинаясь, отвечал Федор.
– А знаешь, что батюшка молвил мне? – горделиво вопросил Иван. – Нельзя прощать крамольников! Когда я стану царем… Ты наверняка станешь удельным князем! Так вот, ежели ты станешь крамольничать супротив меня…
Последнюю фразу Иван почти выкрикнул, и Федор уже отрицательно замотал головой, губы его затряслись.
– …То и не посмотрю на то, что брат! Велю казнить тебя!
Федор, испуганно таращась на брата своими выпуклыми глуповатыми глазами, невольно отступил назад.
– Ну как я… как я… супротив тебя! Нет!
– Всегда так поначалу! – усмехнулся Иван. – А коли власти захочешь?
– Власти через тебя? Нет! – Федор, словно обезумев, схватил книгу и принялся ее судорожно листать. – Вот! Гляди! Братоубийство всегда жестоко каралось Господом! Вспомни окаянного Ярополка, убившего братьев Бориса и Глеба! Он сошел с ума и сгинул в пустыне, ибо был проклят…
– Знаю я эту историю, – отмахнулся Иван. – Ладно, инок, читай далее, да учись из книг – чего стоит делать, а чего нет!
С этими словами он вышел, снова оставив младшего брата в слезах.
Стареющий воевода Михаил Морозов с неимоверной быстротой подошел к Изборску и взял его в осаду. Силы его войска превосходили по числу литовский гарнизон в разы. Было необходимо выбить литовцев из крепости до того, как сюда стянутся их подкрепления, отправленные гетманом Ходкевичем. Мороз крепчал, и потому противник опаздывал, увязнув в заснеженных дорогах.
– Ядер не жалеть! – одетый в бобровую шубу, Морозов расхаживал мимо пушек, давая наставления. – Да головы свои берегите! Государь каждого из вас на счету держит!
Полторы недели русские обстреливали Изборск. Наконец литовцы согласились сдать крепость при условии, что им дадут уйти. Морозов отпустил оставшихся в живых противников и вошел в город.
Уже на следующий день приехали судьи-опричники, началось расследование. В спешке искали виновных в сдаче крепости, и подозрение также пало на граничащие с Изборском Псков и Новгород – наиболее крамольные и своенравные города. Помимо изборских дьяков виновниками были названы дьяки из Пскова и Новгорода, которые, как выяснили государевы дознаватели, подговаривали горожан к измене. Виновников спешно казнили. С ними казнили некоторых дьяков из Феллина и Мариенбурга, уличенных во взятках.
Искали того самого «опричника», требовавшего отворить ворота в ту злополучную ночь, но он сумел ускользнуть вместе с литовцами. Дьяки, бывшие тогда у литовцев в плену, перед своей казнью сообщили, что им был один из приближенных князя Курбского, некий Тетерин. Снова всплыло имя изменника.
Иоанн молниеносно узнал об этом. Вяземскому велел разузнать – кто из духовенства знался с предателями-дьяками, был уверен, что нити заговора тянутся и к ним. Тут-то и всплыло в памяти письмо Курбского братии Псково-Печерского монастыря перед побегом. Алексей Басманов и Вяземский покидали палату, где принимал государь, и слышали за дверью истошные крики и грохот бьющейся утвари. И снова к обезумевшему от гнева государю спешат его духовник и лекарь…
Федор Басманов уезжал на юг во главе опричных войск по недавнему государеву приказу. Алексей Данилович после приема прибыл проводить сына. С гордостью взирал на него, когда Федор, крепкий, высокий, в шубе поверх панциря, выходил во двор к оседланному коню, которого держали два холопа. Что-то во взгляде его и самой походке стало зрелое, мужское. Варвара, укутанная в шубу, с покрытой головой, вышла на крыльцо проводить мужа. Бабы держали на руках их годовалого сына Петрушу. Федор не обнял их, даже не взглянул, когда вскакивал в седло и выезжал со двора, сопровождаемый группой вооруженных опричников. Алексей Данилович кивнул сыну, когда тот проезжал мимо него и затем взглянул на невестку. Скрестив руки, она с тяжелым, безразличным, измученным взглядом глядела Федору вслед. Заметив, что свекор глядит на нее, она отвернулась и крикнула на девку, держащую спящего малыша:
– Чего стоишь тут? Дите застудишь! Дура!
Сказав, спешно зашла в дом. Баба, семеня, последовала за ней.
Оставшись в горнице наедине, Басманов и Вяземский обсудили меж собой, что государь, измученный постоянными переживаниями и страхами, совсем плох и что гнев свой он может усмирять все меньше и меньше.
– Как бы и нам не досталось, – вздохнул Басманов и перекрестился. – А ежели кто против нас наушничать начнет?
– Кто бы осмелился? – надменно хмыкнул Вяземский.
– Андрей Телятевский, слыхал ведь, когда сын мой Федор назначен головой Большого полка, задумал местнический спор с ним вести, мол, он всего лишь воевода полка Правой руки, то бишь под его, Фединым, началом! Началось, Афанасий Иванович! Земство уже рычит в нашу сторону! Некому против нас наушничать?
– Врагов средь знати у нас хватает, это верно…
– Я другого боюсь, – туманно глядя перед собой, проговорил тихо Басманов. – Малюта все больше входит в доверие к государю. Как бы против нас сие не обернулось…
– Малюту боишься? – усмехнулся Вяземский. – Нашел кого бояться! Он же глупый как пень. Ума не хватит против нас пойти! О другом надобно думать – как раз и навсегда с князем Владимиром покончить, дабы боярству земскому словно глотки заткнуть. Глядишь, угомонятся после гибели его, как думаешь, Алексей Данилыч?
Но Басманов словно не слышал его – все так же молчал, и перед глазами его было страшное лицо Малюты с маленькими злобными глазками, укрытое тьмой. Тьмой застенка, где он сгубил так много жизней, чаще по их, советников государя, приказу. Чутье старого воеводы обычно не подводило его, он понимал это, и потому не мог успокоиться, ибо не знал, откуда и когда ждать удара.
Давно к основательнице Горицкого монастыря, «княгине-монахине» Ефросинье, никто не приезжал. Да и некому было, кроме любимого сына…
Прошло шесть лет с тех пор, как ее насильно постригли по приказу царя, и ненависть, которую она питала к нему, росла с каждым годом все больше. Она ненавидела его отца, великого князя Василия Иоанновича, мать, худородную литвинку Глинскую, сгубившую в темнице мужа Ефросиньи. Теперь Иоанн во время кровавых расправ своих казнил сосланного в Казань сродного брата Ефросиньи, Василия Федоровича Бороздина, того самого, с кем она когда-то планировала заговор во время похода на Полоцк. У нее не осталось родни и близких людей – только стены монастыря, который она в последнее время не покидала, и умножающаяся, граничащая с безумием ненависть. И среди всей этой ненависти, которая, как казалось, заполонила весь ее мир, одна мысль все еще светила среди этого мрака, вызывая на худом, некрасивом лице монахини-княгини улыбку.
Долгие годы она представляла своего сына Владимира московским царем. Он сидел в ее мечтах на троне в золотых одеждах, суровый, гордый, сильный. А возле трона – его многочисленные детишки, способные вновь разветвить поредевший род московских правителей. Ефросинья вышивала покровы вместе со своими боярынями, жившими в монастыре при ней, а мысли о ее сыночке, светлые, желанные, ежеминутно были в ее голове.
Несмело одна молодая монахиня доложила, что к Ефросинье прибыл ее сын. Словно по давнему обычаю, боярыни одна за другой покинули келью, как только госпожа отложила шитье. Да, давно уж сын не приезжал к ней! Торопливо, с волнением убрала торчавшие пряди седых волос под куколь, оправила рясу, сложила руки на колени и села, выпрямив спину. Вот по коридору уже слышны уверенные шаги, все ближе и ближе. Дверь открылась, и Ефросинья, увидев родное лицо, не выдержала, бросилась сыну на грудь.