Виктор Иутин – Опричное царство (страница 46)

– Тятя, – прохрипел на руках Алексашка. Стрелец остановил коня перед Архипом и, взмахнув плетью, скомандовал:

– Назад! Назад!

– Христом Богом умоляю! Смилуйся! – слезно проговорил Архип, чувствуя, как перехватывает дыхание. – Сынишка мой болен! Помрет в дороге, нельзя ему с нами! Дозволь, я его тут оставлю у соседей! Ну?

Стрелец напряженно глядел то на Архипа, то на мальчика.

– А коли спросят, что мне молвить? Где дите?

– Да кто спросит? – нервно усмехнулся Архип. – Ну, добрый человек, не губи! Христианин ты иль кто, ну?

Подняв взгляд и осмотревшись, стрелец шмыгнул носом и сказал:

– Я, видал, кузнец ты… Чай, не бедный человек! Давай, кузнец, деньги, сколько есть, да иди с миром!

Встрепенувшись, Архип, одной рукой поддерживая мальчика, другой откуда-то вынул небольшой звенящий кошель.

– Вот! Возьми! Здесь много! На коня хватит!

– На коня! – довольно протянул стрелец, пряча кошель в кафтан. – Давай только скорее, кузнец, а то не я, так другой тебе голову сымет!

И тронул коня, взрыв его копытами снег.

Старик Прокопий отворил не сразу – кому, видать, охота с изменниками знаться? Дверь отворил лишь наполовину, выглянул в щелку.

– Прокопий Федорович! Христом Богом молю! Оставь сына у себя! До лета! Иль до осени! Вернусь, только смогу!

Прокопий мялся, а Архип все говорил про болезнь сына, про тяжкую дорогу, мороз и метели. За спиной старика показалась его жена. Старуха Алёна смерила соседа взглядом, поглядела на ребенка, отодвинула с прохода молчаливого мужа, вышла на крыльцо, затворила за собой двери.

– Чаго дашь? – спросила деловито, поправляя плат на голове. Архип оторопел от такой прямоты, растерялся, шмыгнул носом.

– Деньги уж все раздал, хозяйка, – мягко отвечал он, – ты уж сама скажи, чего хочешь?

– Купец, дружок твой, Белянке платы заморские возил! Неси их, а мы уж тут за дитем твоим приглядим, выходим! Сам знашь, время-то какое! Хоть, коли нужда будет, продам кому! Ну, чаго встал? Дите давай и платы неси!

Она вырвала мальчика из рук Архипа и ушла в дом. Архип, развернувшись, заторопился к саням, спотыкаясь в снегу. На лице его блуждала досадная улыбка. Ну, новгородцы, ну, право, жадный, алчный народ!

Выгнав дочерей из саней, порылся, вынул узел, размотал его, и на снег высыпались платки: цветные, узорчатые, льняные, шелковые, шерстяные, пуховые. Дочери завопили, готовые до последнего оборонять свои и мамкины одежи, но Архип, в сердцах крикнув на них благим матом, заставил девушек замолчать. Белянка же сидела в санях бледная, отрешенная, равнодушная ко всему, только слезы катились и замерзали на щеках.

Сгреб в руки все платки, понес. Те, что выпали по дороге, дочери тут же подобрали и припрятали.

– Вот, хозяйка! Принимай! – Архип уложил гору платков на скамью. – А ты уж от слова не отступи, пригляди за сыном!

– Сына твоего выхожу, не кручинься! – отвечала старуха, осматривая блестящими глазами платки. – Но ты уж осенью забери его! Не целый же год у нас ему жить!

Архип вышел, так и не попрощавшись с сыном. Стрельцы уже торопили, грозили плетьми. Шмыгнув носом, Архип запрыгнул в сани и погнал коня, не оглядываясь ни на опустевший дом, ни на жену и дочерей, притихших за спиной. Давя в себе рыдания, он лишь негромко вздыхал и всхлипывал, кусая варежку, дабы унять неимоверную боль.

Белянка, покачиваясь в санях, глядела, как мимо проплывают избы и клети, кресты церквей, купола соборов, заснеженный Волхов, и все белым-бело, и все дальше Господин Великий Новгород, приютивший однажды потерявших все и всех Белянку и Архипа и ныне провожающий их навсегда вместе с тысячами прочих горожан, увозивших в санях семьи и нажитое добро. Натужившись, шумно дыша, тянули лошади с заиндевевшими мордами и гривами эти перегруженные сани, и хозяева от досады хлестали их все больнее, а когда в спины уезжавшим зазвучал родной с детства колокольный перезвон, растекшийся по окрестным тихим равнинам, многие не смогли сдержать слез.

Правя конем, Архип глядел на растекающиеся по заснеженной округе сани других переселенцев, и от этого почему-то было спокойнее на душе. То и дело оглядывался на укутанных по самые носы жену и дочерей.

– Пальцами шевелите как можете! Иначе отмерзнут! – кричит он и, чуть пристав, хлестнул коня. – Н-но-о-о! Давай, милый!

Сколько еще должен был продолжаться их путь, Архип даже не представлял. Но одно было сказано точно – надлежало идти к самой Оке. Глядя на то, как конь, идя рысью, шумно и часто выдыхает густой пар и фыркает от инея в ноздрях, со страхом подумал: а выдержит ли конь?

Мимо протекали заснеженные деревни и чернеющие леса. Солнце, кажущееся огромным кровавым шаром, медленно опускалось за окоем. Под вечер был привал, разводили костры, грели еду – и все под присмотром ратников. Разговоров не вел никто – не до того было, да и сил оставалось все меньше. Долго греться не дали, ратники начали гнать дальше.

– Молвят, мочно в Твери пересидеть, надобно лишь ратнику заплатить, – услышал Архип краем уха от стоящих неподалеку мужиков, собираясь в дорогу. На минуту задумался – не примкнуть ли к ним. Но, поглядев на Белянку и дочерей, усаживающихся в сани, не рискнул. Что-то заставило не поддаться этому слуху и идти дальше, куда надлежало…

Затемно с перезвоном колокольчиков, свистом, песнями и заливистым бабьим смехом разъезжались гости со свадьбы Ивана Михайловича Глинского. А женился он на Анне, старшей дочери Малюты. Праздновали в богатом тереме жениха, доставшегося ему от отца и строенного еще в те давние времена, когда Глинские правили государством.

Малюта, изрядно захмелев, устав от плясок, садился в возок. За руку его поддерживал молодой безбородый светловолосый юноша с пухлыми щеками и темными узкими глазами. Это был племянник Малюты, Богдан Бельский.

– Трогайся, да поскорее! Устал Григорий Лукьянович! – крикнул юноша вознице, садясь после Малюты в возок.

– И зачем я назавтра этих Годуновых в дом свой позвал? – проворчал Григорий Лукьянович.

– С Дмитрием Ивановичем ты едва ли не в губы целовался весь вечер! – усмехнулся Богдан своими пухлыми розовыми губами.

– Знакомцы мы с ним давние, – ответил Малюта, откинувшись на кошмы, – это ж я ему помог постельничим[7] при государе стать! Теперь он еще племянника своего притащил, просит устроить! Как его зовут?

– Борис, – подсказал Богдан.

– Борис, – раздраженно повторил Малюта, – опричником устрою, что ж! Как устал я от этих вечных земляков, знакомцев и родичей! Только и надобно им, дабы пристроил я их к теплому месту! А взамен что?

Малюта прикрыл глаза. Хмель отпускал, и голова медленно наливалась тяжелым свинцом. Он вновь думал о придворных делах, ибо поглощен он был заговором Челяднина. Список сообщников все рос, и теперь оказалось, что изменников много и средь дьяков Новгорода и Пскова. Надобно было не хватать выборочно изменников, а идти туда со всем опричным войском! Он понимал, что уговорит царя начать расправы в этих городах, ибо чувствовал, что царь доверяет ему, а это значит, что в руки Малюты медленно, но уверенно перетекала власть…

А как быть с теми, кто этой властью сейчас владеет? Он думал о Басмановых и Вяземском. Последний недавно приблизил к государю князя Бориса Тулупова, с которым его связывали какие-то родственные связи. Обзаводятся царские советники новыми союзниками при дворе! Их усиления Малюта боялся, ибо противников (он понимал, что становится для Басмановых и Вяземского противником!) у него было много, а он был один…

Годуновы прибыли утром, как и обещали. Малюта успел выпить отвару с утра, сходить в баню и привести себя в надлежащий вид. Гостей встретила его супруга, пригласила за накрытый стол.

Постельничий Дмитрий Годунов был низок ростом, но широк, брил голову, бороду, уже тронутую сединой, носил клинышком. Преуспев в службе, полюбил дорогие одежи и ныне явился в атласном кафтане, в шубе, в поясе сверкали каменья. Борис был чуть выше его ростом, худощавым, с копной непослушных жестких волос. Борода, видно, еще не росла, поэтому лицо его было гладко выбритым.

Говорили о придворных делах, много ели, пили за здоровье вышедшей замуж дочери Малюты. Тогда он представил гостям двух младших дочерей. Принаряженные специально для приезда гостей, девушки с почтением поклонились. Мария, взглянув вдруг на Бориса, покрылась багровым румянцем и опустила глаза. Лишь она заметила, с каким восхищением и любопытством глядел на нее этот юноша.

Девушкам велено было идти, и лишь когда уходили они, а Борис глядел им вслед, Малюта все увидел и понял. С раздражением подумал, что Бориска этот не ровня им, дочерям государева советника, насупился. Затем невольно исподтишка стал рассматривать Бориса. Невзрачный на первый взгляд юноша вдруг раскрылся пред ним в совершенно ином образе – у него был твердый и тяжелый взгляд, в коем даже в столь молодом возрасте виден был великий ум и зрелость. Борис, безучастно сидевший дотоле и со скучающим видом осматривая стол и убранство горницы, глянул вдруг на Малюту, и страшный государев палач, не выдержав этого взгляда, отвел взор.

– Думаю, получится Бориску к царевичу приставить. С Богданом вместе служить будет! – обещал Малюта, когда застолье подходило к концу.

– Благодарю, Григорий Лукьянович, – Борис склонил голову, – буду верен вам во веки!