Виктор Иутин – Опричное царство (страница 43)
– Ступай!
У крыльца уже стояли дровни. На них усадили старика и повезли из Кремля. Ветер бил в лицо холодными каплями, стоял такой густой туман, что ничего не разглядеть дальше вытянутой руки. Всеми любимого митрополита везли по улицам Москвы на дровнях мимо горожан, безмолвно провожающих его глазами. Вот он – худой старик с длинными седыми волосами, намокшими под беспощадным дождем, безвольно покачивается на ухабах и кочках.
Филиппа оставили в тихом Богоявленском монастыре. Дверь захлопнулась, и Филипп остался в маленькой, холодной, пустой келье один. Снаружи заскрежетал засов. И вот тишина. Филипп упал коленями прямо на ледяной каменный пол и медленно перекрестился.
– Господи, не оставил ли ты меня? – проговорил он тихо. – Со мной ли? Ежели суждено мне вытерпеть муки нечеловеческие, какие и твой сын стерпел, – я готов! Но почто? Кого спасет смерть моя? Сожгут меня, будто еретика… Но ты будь со мною, Господи!
Глава 6
Мела поземка. Скованная морозом земля укрыта пушистым снежным ковром. Черные голые деревья мрачной стеной тянулись вдоль окоема.
Древний Изборск, приграничная с Литвой крепость, был хорошо укреплен. Достаточно было в нем снарядов, пороху и провианта, чтобы держаться в обороне почти год. Сильно морозило, поэтому знали, что не сунутся сейчас литовцы под стены, не начнут осаду.
На холоде всех размаривало, особенно после горячей похлебки, обжигающей рот и горло, но так аппетитно парящейся из железных мисок и котлов. Наевшись, ратники укутывались в теплые овчинные тулупы, садились у стены и молча глядели перед собой, укрыв лица под воротниками до самых глаз. Веки предательски смыкались, некоторые ратники уже, опустив головы, дремали. Одного боялись – не замерзнуть бы до смерти во время караула, поэтому поскорее ждали смены, чтобы можно было пойти погреться в натопленные слободки и хорошо поспать. Как еще пережить зиму?
Ранняя зимняя ночь опустилась стремительно. Ратники на стенах лениво расхаживали взад-вперед. У ворот стояли лишь двое; они ежились, пританцовывали, терли замерзшие носы о воротники. Бороды их были покрыты инеем.
– Акинф! Ты, чай, сколько уж дома не был? – спросил один.
– Годов семь. А ты, Прохор, сколько?
– А я девять! Или десять? Не помню! Уж забыл, как женка выглядит!
– Вот и я, окроме девок, коих по городам да деревням тискал, не помню! Даже запах жены позабыл!
– Дети уж выросли, поди! – вздохнул грустно Прохор. – А мы все тут… Походы… походы…
Помолчали. Тихо в крепости.
– Семена-то во Псков перевели, – проворчал Акинф. – Жирует там, наверное, да по бабам ходит! Не то что тут, в Изборске, кроме стен и пушек нету ничего! Горожане здешние, пес их подери, точно попрятали все добро, я тебе говорю!
– Брось ворчать! – с болью в голосе сказал Прохор. – И так тошно, еще ты тут…
Хотел было благим матом ответить ему Акинф, злой с самого утра, как услышали они хруст снега за воротами, и будто всхрапнул конь. Замолчали, прислушались.
– Эй, стража! Отворяй ворота, посланник государя прибыл! – Крик за стеной эхом разнесся по округе. Акинф и Прохор с опаской переглянулись, будто вопрошая друг у друга – что делать?
– Каков таков посланник? – крикнул Прохор. – С каким донесением?
– А это тебя никак не касается, дурья твоя башка! Возомнил, что государевы бумаги достоин держать? Плетей захотел? Живо отворяй ворота!
Прохор оглянулся. Ратники на стенах, как назло, были далеко.
– Вот что! Полезай-ка, Акинф, на стену да погляди, чаго тамо…
– Я? А чаго не ты?
– Беги скорее, а то оба плетей заработаем! А я засов отворю…
Вскочив с места и схватив копье, Акинф направился к башне, вскоре поднявшись через башенную лестницу на стену, вгляделся в ночную зимнюю мглу.
– Всадник один! Опричник, что ли? В черном весь, словно монах! – крикнул он.
Услышав одно название «опричник», Прохор засуетился и стал поднимать засов.
Когда ворота с тяжелым скрипом распахнулись, всадник не спешил заезжать, так и стоял, укрытый мглой. Прохор сузил глаза, крепче стиснул в руках копье. И вот всадник тронулся. Наверху послышалась какая-то возня, и вдруг позади Прохора с глухим ударом упало что-то тяжелое. Обернулся и ахнул – со стрелой, торчащей из глаза, раскинув руки, на земле лежал Акинф. Прохор тут же обернулся к воротам – на него из тьмы выступал целый отряд вооруженных воинов. Литовцы! Хотел было крикнуть: «Братцы!», но крик оборвался, как только сабля разрубила ему пополам голову.
Разделившись, литовцы в темноте исподтишка убивали ратников, многих принялись вязать. Вслед за ними в город беспрепятственно вошел значительной силы литовский отряд. Произошли короткие стычки с гарнизоном, но вскоре город был захвачен. Воевода Афанасий Нащокин не успел организовать оборону и вскоре был захвачен в плен.
Со взятием Изборска была открыта дорога для литовцев на Псков и Новгород…
– А сегодня батюшка возьмет меня на казнь глядеть! – хвастался царевич Иван своему младшему брату Федору. Насупившись, Федор молчал. Он жалел не о том, что не увидит кровавой расправы (чего и сам не хотел видеть), а о том, что отец не уделяет ему должного внимания. С раннего детства он привык к тому, что Ивана готовили к царствованию, а ему, Феденьке, оставалось лишь книги духовные читать.
Старший царевич вышел из покоев брата с надменным, насмешливым видом. Но Феденька не умел злиться и обижаться – читая Псалтырь, он давился слезами, лишь в молитвах находя успокоение…
На площадь привезли закованного в цепи пожилого Ивана Пронского, которого, так же как Щенятева, не спасли монастырские стены. Припомнил ему бирюч в чтении смертного приговора и как он с Михайлой Глинским в Литву убежать хотел, и как отказался царевичу Дмитрию присягать в дни болезни государя. Заслуги же его ратные словно в небытие канули. Герой взятия Казани, участник многих походов и защитник земли русской еще со времен малолетства Иоанна ныне стоял перед царем, боярами и народом полуголым, в разорванном тряпье, испачканном кровью, трясущийся от холода, с опущенной головой. Ветер трепал его поредевшие спутавшиеся седые волосы и бороду.
Укутавшись в шубу из черного соболя, Иоанн сидел в высоком кресле на специально возведенном для него помосте, устеленном богатыми цветастыми коврами. Рынды и опричники охраняли его со всех сторон. Рядом в кресле, более низком, сидел царевич. Царь обвел глазами площадь. Все меньше народу приходит глазеть на казни – пресытились кровью и смертью. Никто не выкрикивает бранных слов, никто не торопит палача – площадь безмолвно наблюдает.
Малюта, стоявший за креслами царя и царевича, почувствовал себя неловко, показалось, что представление, устроенное им, пришлось не по нраву главному зрителю. Зато пристально за всем наблюдал царевич. В трепетном ожидании кровавого зрелища следил он за приготовлениями к казни, вцепившись крепко пальцами в подлокотники. Бледность выдавала его волнение.
Бирюч кончил зачитывать приговор, свернул грамоту и испарился. Эшафот и скамью, на которую уже вниз животом укладывали осужденного, припорошило снегом. Палач дорвал одежду на Пронском, обнажив его широкую спину, покрытую ссадинами и синяками. Собирались сечь кнутом, у которого, по всей видимости, в ударный ремень были вплетены небольшие железные лезвия.
Свист и щелчок от первого удара эхом разнеслись по площади. Пронский невольно вскрикнул. Затем кричал уже меньше. Вскоре из исполосованной спины хлынула кровь – царевич в кресле подался вперед, Иоанн с довольной ухмылкой покосился на сына.
Вскоре Пронский уже не кричал, лишь вздрагивал после каждого удара. Уставший палач сменился другим. Вместо спины у осужденного было кровавое месиво, кровь забрызгала весь заснеженный эшафот.
Холодало. Кутаясь в шубу, Иоанн встал с кресла и сказал сыну:
– Морозно. Пойдем!
Они уходили, а на безмолвной площади все так же свистела плеть.
– Он умрет? – осведомился царевич, нахмурившись.
– Умрет, – заверил его Малюта, семенящий за спинами царя и его сына. – Там еще два палача ждут, дабы всыпать ему по двадцать плетей!
О потере Изборска Иоанн узнал вечером того же дня. Гонец, принесший эту весть, едва не умер от обморожения – тут же увели его растирать жиром и откармливать.
Следом царю донесли еще одну тревожную весть – в Швеции свергнут король Эрик, причем переворот организовали его младшие братья – Юхан и Карл. Юхан, муж Екатерины Ягеллонки, которую жаждал заполучить Иоанн, находился до этого в заключении, а теперь же стал шведским королем. Это означало одно – и без того хрупкий мир со Швецией обязательно рухнет, начнется война, ибо, помимо личной неприязни между Юханом и Иоанном, появившейся из-за роковой Екатерины, у Швеции и России были свои территориальные претензии друг к другу.
И вот в приемной палате сам царь и наследник (Иоанн стал приучать старшего сына к делам) принимают дьяка Висковатого в присутствии Афанасия Вяземского.
– Послов наших оскорбили, ограбили подчистую. Подворье посольское ограбили, порушили. Господь уберег их жизни от резни, ибо сторонников свергнутого Эрика нещадно убивают, – докладывал Висковатый, сведя у носа седые густые брови. И он, и все присутствующие видели и чувствовали, как ярость, кою так боялись все, мигом охватила Иоанна.
– К Изборску пошлите Михаила Морозова! – раздувая ноздри от гнева, говорил царь. – Пущай возьмет его с меньшими потерями! Нельзя нам войско терять! В Швецию же отправьте наших людей, пусть подготовят побег Эрика в Москву… Не смог сам удержаться на престоле, так мы его хоть гвоздями к трону прибьем!