Виктор Истомин – АРХИТЕКТОР МЕРИДИАНОВ Подлинная история Жюля Верна (страница 2)

Я помню этот момент до мельчайших деталей. Резкий свет фонаря, ударивший по глазам, привыкшим к мраку. Тяжелая рука отца, крепко, до синяков, сжавшая мое плечо. Я ожидал крика, но отец был пугающе спокоен. Его молчание оглушало сильнее штормового ветра. Меня с позором спустили на берег. На губах я чувствовал горько-соленый вкус — и это были не брызги океана, а мои собственные слезы. Слезы жгучего разочарования и краха великой мечты.

Путь домой был ужасен. Я получил суровое наказание. Боль от порки быстро прошла, но моральный урок впечатался в память навсегда. Вечером, сидя в своей комнате, чувствуя, как горят щеки от стыда, я дал матери клятву, которую отец заставил меня произнести вслух: «Отныне я буду путешествовать только в своих фантазиях».

Тогда, в одиннадцать лет, мне казалось это приговором. Концом моей жизни как исследователя. Но сейчас, оглядываясь назад с высоты прожитых лет, я понимаю, что этот момент стал самым большим подарком судьбы. Отец, сам того не ведая, запер меня не в комнате — он запер меня в безграничном пространстве моего собственного разума.

Я понял важную вещь: физическое путешествие ограничено маршрутом корабля, капризами погоды и запасами провизии. Путешествие же силой мысли не имеет границ. Я могу опускаться на дно океанов, взлетать к звездам, пробираться сквозь джунгли и льды, не покидая своего кресла. Моя фантазия стала моим самым надежным судном, а знания, которые я начал жадно впитывать из книг — его парусами. Я не перестал любить путешествия, нет. Я просто нашел способ сделать их абсолютно безопасными, безупречно точными и доступными для миллионов людей. Тот соленый ветер Нанта, который я вдохнул в детстве, навсегда остался в моих легких, но выдыхать я его начал на страницы своих будущих книг. Так закончилось мое первое реальное плавание и началась подготовка к самым необыкновенным путешествиям в истории человечества.

Глава 2. Пыль юридических фолиантов (1840 – 1847 гг.)

После моего неудачного побега на шхуне «Корали» жизнь в Нанте, казалось, вошла в строгое, раз и навсегда очерченное русло. Мой отец, Пьер Верн, добился своего: океанские просторы были надежно заперты на замок, а ключом от этого замка стал тяжелый, обитый потертой кожей том Гражданского кодекса. Шли годы. Из мечтательного одиннадцатилетнего мальчишки я превращался в юношу, и каждый мой день теперь был подчинен неумолимому ритму подготовки к юридической карьере. Это был путь, проложенный для меня поколениями предков, и свернуть с него считалось немыслимым.

Я помню этот запах — сухой, удушливый, въедающийся в одежду и, казалось, в саму кожу. Это был запах старой бумаги, высохших чернил, мышиного помета и книжной пыли, которая танцевала в редких лучах солнца, пробивавшихся сквозь узкие окна отцовского кабинета. Мы с братом Полем часами сидели за массивным дубовым столом, поверхность которого была испещрена царапинами — следами усердия десятков клерков. Мои пальцы постоянно были испачканы въевшимися чернилами, а на среднем пальце правой руки образовалась твердая, болезненная мозоль от тяжелого гусиного пера. Я переписывал контракты, изучал прецеденты, заучивал наизусть скучнейшие параграфы римского права. Текст перед глазами сливался в серую, безжизненную массу. На ощупь страницы старых фолиантов напоминали сухие осенние листья, готовые рассыпаться в прах при малейшем неосторожном движении.

Но даже в этой атмосфере строжайшей дисциплины и унылой зубрежки я находил свои поводы для радости. Мой разум, лишенный возможности путешествовать в пространстве, начал путешествовать во времени и вымышленных мирах. Когда отец отворачивался, я отодвигал в сторону скучные трактаты и на обрывках бумаги, тайком принесенных из комнаты, начинал выводить совсем другие строки. Это были стихи. Ритмичные, звонкие, полные страсти и юношеского максимализма. Я физически ощущал, как меняется мое дыхание, когда вместо сухого юридического канцелярита из-под моего пера рождались рифмы. Вкус этих тайных минут был сладок, как запретный плод. Я писал сонеты, трагедии, набрасывал сюжеты пьес. Бумага терпела все, и на этих маленьких белых островках я был абсолютным монархом, творцом собственных вселенных.

Мне исполнилось девятнадцать лет. Наступил 1847 год — время, когда мне предстояло сделать решающий шаг на пути к адвокатской мантии. Отец принял решение: я должен отправиться в Париж, чтобы сдать экзамены за первый курс юридического факультета.

Сборы были недолгими, но ожидание поездки будоражило кровь. Я помню раннее утро отъезда. Холодный, пронизывающий ветер с Луары щипал щеки. Громыхание колес почтового дилижанса по булыжной мостовой отдавалось гулом в ушах, но для меня это была самая прекрасная музыка — музыка движения. Я сидел у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел, как исчезают вдали знакомые шпили Нанта. С каждым лье, отделявшим меня от родного дома, дышать становилось все легче. Я предвкушал встречу не с экзаменаторами, а со столицей мира.

И вот, наконец, Париж. Контраст был ошеломляющим. После размеренного, строгого, пропитанного запахом водорослей и конторских книг Нанта, столица обрушилась на меня лавиной звуков, красок и ароматов. Это было настоящее сенсорное потрясение.

Выйдя из дилижанса, я жадно вдохнул парижский воздух. В нем не было соли океана, зато он был напоен ароматами свежеиспеченного хлеба из бесчисленных булочных, крепкого кофе, жареных каштанов, терпкого табака и сладковатых духов, шлейфом тянувшихся за нарядно одетыми дамами. Улицы кипели жизнью. Грохот омнибусов, цокот копыт, крики разносчиков газет, смех и обрывки разговоров на десятках языков — эта симфония большого города оглушала и одновременно вселяла невероятный оптимизм. Я чувствовал себя крошечной песчинкой в этом водовороте, но песчинкой, которая наконец-то попала в свою стихию.

Я снял крошечную, дешевую комнатку под самой крышей. Там было холодно, сквозняки гуляли по полу, а из мебели имелись лишь узкая кровать, хромой стул и стол. Но из маленького чердачного окна открывался вид на море черепичных крыш и шпили соборов, устремленные в серовато-голубое небо. Я прикасался к холодной черепице за окном и чувствовал пульс этого великого города.

Днем я, как послушный сын, исправно посещал лекции на юридическом факультете. Я слушал монотонные голоса профессоров, конспектировал лекции, подавляя зевоту. Вкус этих занятий был пресным, как зачерствевшая корка хлеба. Но я знал, что должен выполнить свой долг. Я всегда верил, что любой опыт, даже самый тягостный, в конечном итоге приносит пользу. Строгая логика юриспруденции, умение выстраивать причинно-следственные связи, внимание к мельчайшим деталям — все это, сам того не подозревая, я аккумулировал в себе. Позже этот въедливый, почти судебный подход к фактам станет основой моего литературного метода. Я научусь делать фантастику пугающе реалистичной.

Но как только заканчивались занятия, начиналась моя настоящая жизнь. Я сбрасывал с себя невидимый груз отцовских ожиданий и с головой погружался в атмосферу богемного Парижа. Я бродил по узким улочкам Латинского квартала, заглядывал в книжные лавки, где жадно вдыхал запах свежей типографской краски — аромат, который казался мне привлекательнее любых благовоний. Я тратил свои скудные сбережения не на еду, а на билеты в театр.

О, эти парижские театры! Я забирался на самую галерку, где было душно, пахло потом и дешевой пудрой, но где царила истинная страсть. Я впивался глазами в освещенную рампой сцену. Я слышал шорох бархатных кулис, видел блеск бутафорских шпаг, ловил каждое слово актеров. В эти моменты мое сердце колотилось так сильно, что, казалось, готово было вырваться из груди. Я смотрел на сцену и твердо знал: мое место не в зале суда, среди сухих параграфов обвинений и защит. Мое место здесь, в мире, где человеческие эмоции, страсти и мечты обретают плоть и кровь.

Экзамены за первый курс я сдал успешно. Я отправил отцу в Нант письмо, полное почтительных заверений в своих успехах на ниве права. Но в чемодане, который я собирал для возвращения домой на каникулы, под толстыми томами сводов законов, были надежно спрятаны исписанные мелким, летящим почерком листы. Это были наброски моих первых драм. Внутри меня зрела буря, куда более мощная, чем те, что бушевали у берегов Бретани. Я возвращался в Нант юристом по документам, но писателем по призванию. И я был полон решимости доказать всему миру, и прежде всего самому себе, что моя фантазия способна проложить маршрут к успеху вернее, чем любой компас.

Глава 3. Богема и запах кулис (1848 – 1850 гг.)

Я вернулся в Париж в 1848 году. Мне только что исполнилось двадцать лет — возраст, когда кажется, что весь мир лежит у твоих ног, даже если твои собственные ботинки просят каши. И мир, надо сказать, встретил меня отнюдь не ласково. Столица кипела. Февральская революция разорвала привычную ткань городской жизни.

Я помню этот воздух, густой и едкий. В нем больше не было аромата свежей выпечки и сладких духов; Париж пропах порохом, дымом костров и горящей древесиной. На улицах выросли баррикады — хаотичные, уродливые горы из вывороченной брусчатки, поваленных деревьев, перевернутых телег и старой мебели. Я прикасался к этим холодным, шершавым камням, вырванным из мостовой, и чувствовал, как под моими пальцами пульсирует сама история. Грохот ружейных выстрелов эхом разносился по узким переулкам, заставляя вздрагивать и инстинктивно втягивать голову в плечи. Звон разбитого стекла смешивался с криками толпы и маршами Национальной гвардии. Это было пугающее, но в то же время невероятно завораживающее зрелище. Будучи реалистом, я понимал всю опасность уличных боев и старался держаться подальше от шальных пуль, но как писатель я жадно впитывал каждую деталь, каждое искаженное гневом или восторгом лицо. Я видел, как рушатся старые порядки, и верил, что за этим хаосом обязательно последует обновление. Мой природный оптимизм не позволял мне поддаваться унынию даже в самые темные дни.