Виктор Гюго – Человек, который смеется (страница 89)
Приехав в Виндзор, она узнала от пристава черного жезла, дежурившего у дверей в приемную королевы, что ее величество слушает доклад лорд-канцлера и примет ее только на следующий день; она должна ждать в Корлеоне-Лодже распоряжений ее величества, которые будут переданы ей завтра утром. Джозиана, раздосадованная, вернулась к себе, была за ужином в дурном расположении духа и, почувствовав приступ мигрени, отослала всех слуг, кроме пажа, потом отпустила и его и легла спать еще засветло.
Уже дома она узнала, что завтра в Виндзоре ожидают лорда Дэвида Дерри-Мойр, который получил в море приказание королевы немедленно прибыть ко двору.
III
Всякий, кого в одно мгновение перебросили бы из Сибири в Сенегал, лишился бы чувств (Гумбольдт)
Нет ничего удивительного в том, что даже самый крепкий и выносливый мужчина теряет сознание под влиянием внезапной перемены судьбы. Неожиданность оглушает человека, как мясник оглушает обухом быка. Франциск д’Альбескола, тот самый, что разрывал голыми руками железные цепи в турецких гаванях, целый день пролежал в обмороке, когда его избрали папой. А ведь расстояние, отделяющее кардинала от папы, меньше расстояния, отделяющего скомороха от пэра Англии.
Ничто не действует так сильно, как нарушение равновесия.
Когда Гуинплен пришел в себя и открыл глаза, была уже ночь. Он сидел в кресле в просторной комнате, где стены и потолок были обтянуты пурпурным бархатом, а пол устлан мягким ковром. Рядом стоял без шляпы и в дорожном плаще человек с толстым животом – тот самый, который вышел из-за колонны в саутворкском подземелье. Кроме него и Гуинплена, никого в комнате не было. По обе стороны его кресла – так близко, что Гуинплен мог достать до них рукой, – стояли два стола, а на них – канделябры с шестью зажженными восковыми свечами. На одном из столов находились какие-то бумаги и шкатулка; на другом – золоченое блюдо с закуской: холодная дичь, вино и бренди.
В высоком, от пола до потолка, окне на светлом фоне ночного апрельского неба вырисовывались колонны, обступившие полукругом парадный двор с тремя воротами: одними очень широкими и двумя поуже; средние ворота – для карет – были очень большие, ворота направо – для всадников – поменьше, налево – для пешеходов – еще меньше. Все ворота запирались решетками с блестящими остриями. Средние ворота были украшены лепкой. Колонны были, по-видимому, из белого мрамора, так же как и блестевшие, точно снег, плиты, которыми был вымощен двор; они окаймляли белым полем какой-то мозаичный узор, смутно выделявшийся в полумраке; при дневном свете этот узор, вероятно, оказался бы гербом, выложенным по флорентийскому образцу из разноцветных плиток. Балюстрады, то поднимавшиеся зигзагами кверху, то спускавшиеся вниз, были не чем иным, как перилами лестниц, соединявших между собою террасы. Над двором высилось громадное здание замка, очертания которого расплывались в ночной мгле; вверху, на усеянном звездами небе, резко выступал силуэт кровли. Видна была огромная крыша, щипец с завитками, мансарды, похожие на шлемы с забралами, дымовые трубы, напоминавшие башни, и карнизы со статуями богов и богинь. В полумраке между колоннами взлетали кверху брызги одного из тех волшебных водометов, которые, переливаясь с тихим журчанием из бассейна в бассейн, ниспадают то мелким дождем, то сплошными каскадами, похожи на ларцы, из которых сыплются драгоценности, и с безрассудной щедростью разбрасывают во все стороны свои алмазы и жемчуга словно для того, чтобы развеять скуку окружающих их статуй. В простенках длинного ряда окон виднелись барельефы в виде щитов с доспехами и бюсты на подставках. На цоколях фронтона военные трофеи и каменные шишаки с султанами чередовались с изображениями богов.
В глубине комнаты, где находился Гуинплен, был с одной стороны громадный, упиравшийся в потолок камин, а с другой, под балдахином, – одна из тех непомерно высоких и широких кроватей средневекового стиля, на которые надо взбираться по ступенькам помоста и где свободно можно улечься поперек. К помосту этого ложа была придвинута скамейка. Остальная мебель состояла из кресел, выстроившихся вдоль стен, и расставленных перед ними стульев. Потолок имел форму купола; в камине пылал по французскому обычаю жаркий огонь, по яркости пламени, по его розовато-зеленоватым языкам знаток сразу определил бы, что горят ясеневые дрова – большая роскошь в те времена; комната была так велика, что два канделябра еле освещали ее. Несколько дверей, одни с опущенными, другие с приподнятыми портьерами, вели в смежные комнаты. Вся обстановка, прочная и массивная, носила на себе отпечаток несколько устаревшей, но величественной моды времени Иакова I. Точно так же, как ковер и обивка стен, все в этой комнате было из красного бархата: полог, балдахин, покрывало кровати, занавеси, скатерти на столах, кресла, стулья. Никакой позолоты, только в центре потолка блестел огромный, чеканной работы круглый щит с ослепительными геральдическими украшениями; среди них, на двух расположенных рядом гербах, выделялись баронская корона в виде обруча и корона маркиза. Из чего были сделаны эти эмблемы? Из позолоченной меди? Из позолоченного серебра? Определить было трудно. Они казались золотыми. И этот мрачно сверкающий щит сиял среди роскошного потолка, словно солнце в ночном небе.
Выросший на воле и дорожащий своей свободой человек испытывает во дворце почти то же чувство беспокойства, что и в тюрьме. Столь пышное жилище вызывает тревогу. Всякое великолепие внушает страх. Кто живет в этом царском чертоге? Какому исполину принадлежит этот дворец? Гуинплен все еще не мог прийти в себя, и сердце его сжималось.
– Где я? – произнес он вслух.
Человек, стоявший перед ним, ответил:
– Вы у себя дома, милорд.
IV
Чары
Для того чтобы всплыть со дна на поверхность, требуется некоторое время.
Гуинплен был ввергнут в такую глубокую пучину изумления, что сразу не мог прийти в себя.
Невозможно в одно мгновение освоиться с неведомым.
Иногда мысли разбегаются, как солдаты на войне, и собрать их бывает столь же трудно. Человек чувствует себя растерянным. Он присутствует при каком-то странном распаде собственной личности.
Бог – рука, случай – праща, человек – камень. Попробуйте остановиться, когда вас метнули ввысь.
Гуинплена – да простят нам это сравнение – как бы швыряло от одного поразительного события к другому. После любовного письма герцогини – открытие в саутворкском подземелье.
Когда вы вступаете в полосу неожиданностей, готовьтесь к тому, что они обрушатся на вас одна за другой. Едва перед вами распахнулась эта страшная дверь, в нее сразу же устремляются неожиданности. Как только в стене пробита брешь, события врываются в этот пролом. Необычайное не приходит только один раз.
Необычайное – это мрак. Мрак окутывал Гуинплена. То, что с ним случилось, казалось ему непостижимым. Он видел все сквозь туман, который заволакивает наше сознание после глубокого потрясения подобно тому, как после обвала еще долго стоит в воздухе облако пыли. А это было сильное потрясение. Он не мог разобраться в происшедшем. Но мало-помалу воздух становится прозрачнее. Пыль оседает. С каждой минутой ослабевает удивление. Гуинплен напоминал человека, спящего с открытыми глазами и старающегося разглядеть то, что происходит с ним во сне. Он то разгонял это облако, то опять давал ему сгуститься, то терял рассудок, то снова обретал его. Под влиянием неожиданности он испытывал те колебания, которые бросают нас из стороны в сторону, заставляя переходить от ясности к полной растерянности. Кому не случалось наблюдать это качание маятника в собственном мозгу?
Постепенно разум Гуинплена стал осваиваться с мраком загадочного события, подобно тому как ранее его глаза освоились с мраком саутворкского подземелья. Трудно было распутать все эти сбившиеся в клубок впечатления. Для того чтобы воспринять нагромождение событий, нужна передышка. Здесь же ее не было; события обрушивались на него одно за другим. Войдя в ужасное саутворкское подземелье, Гуинплен ожидал, что его закуют в кандалы, как каторжника, а его увенчали короной. Как это могло случиться? Между тем, чего опасался Гуинплен, и тем, что с ним произошло, промежуток времени был слишком мал, все следовало слишком быстро одно за другим, его испуг скоро сменился иными чувствами, и ему трудно было что-либо понять. Противоположности были чересчур разительны. Они, как тисками, сдавили рассудок Гуинплена, и он всеми силами старался освободиться.
Он молчал. Мы не вполне отдаем себе отчет в верности инстинкта, заставляющего нас прибегать к молчанию, когда мы чем-нибудь очень поражены. Тот, кто не говорит ничего, способен противостоять всему. Одно случайно оброненное слово может иногда погубить все.
Бедняк живет в страхе быть раздавленным. Толпа вечно боится, что ее растопчут. А Гуинплен с младенческих лет был частью этой толпы.
Бывает странное состояние тревоги, выражающееся словами: «Что-то надвигается». Гуинплен находился именно в таком состоянии. Человек чувствует, что положение еще не определилось, он выжидает. Настораживается: «Что-то надвигается». Что? Кто? Он всматривается в даль.
Неизвестный с большим животом повторил: