Виктор Гюго – Человек, который смеется (страница 91)
Перед Гуинпленом в облаках открылся волшебный просвет – не западня ли это? – и сквозь него проглянула густая синева. Такая густая, что ее можно было принять за тьму.
Он стоял на горе, откуда видны все земные царства, на горе тем более страшной, что ее не существует. Те, кто находится здесь, словно погружены в сон. Искушение манит их как бездна, и оно так велико, что на этой вершине ад надеется совратить рай и дьявол приводит сюда Бога. Обольстить суетностью вечность – какая странная мечта! Каково же бороться человеку там, где Сатана искушает Иисуса?
Дворцы, замки, могущество, богатство, все блага земные, мир безграничных наслаждений, нечто вроде лучезарной карты обоих полушарий, средоточием которых являешься ты сам, – какой опасный мираж!
Вообразите же себе смятение души перед таким видением, возникшим внезапно и без предварительного подъема на вершину, без предупреждения, без переходов.
Гуинплен был подобен человеку, заснувшему в кротовой норе, а пробудившемуся на шпиле колокольни Страсбургского собора.
Головокружение – своего рода ясновидение. Такое ясновидение, которое, слагаясь из двух противоположных вращательных движений, увлекает вас одновременно и к свету и к мраку.
Видишь и слишком много и слишком мало.
Видишь все и не видишь ничего.
Испытываешь состояние, которое автор этой книги назвал где-то состоянием «ослепленного светом слепого».
Оставшись один, Гуинплен взволнованно зашагал взад и вперед по комнате. Вспышка всегда предшествует взрыву.
Обуреваемый нахлынувшими мыслями, он не в силах был усидеть на месте. Эта вспышка уничтожала все его прошлое. Он вызывал в памяти картины минувшего. Странно: оказывается, мы прекрасно слышим то, к чему почти не прислушиваемся. Прочитанное шерифом в саутворкском подземелье показание погибших на урке теперь до малейших подробностей всплыло перед его умственным взором; он припомнил каждое слово; этот документ раскрыл ему тайну его детства.
Вдруг он остановился, заложив руки за спину, и поглядел на потолок или на небо – словом, куда-то вверх.
– Возмездие! – воскликнул он.
Он походил на человека, вынырнувшего из воды. Ему казалось, что он видит все: и прошедшее, и настоящее, и будущее, озаренные внезапным светом.
«Так вот в чем дело! – мысленно воскликнул он, ибо можно восклицать и мысленно. – Я, значит, родился лордом. Теперь все ясно. Меня похитили, продали, лишили наследства, покинули, обрекли на смерть! Пятнадцать лет труп моей судьбы носился по морю и наконец воспрянул и ожил. Я возрождаюсь. Я рождаюсь вновь! Я всегда чувствовал, что под моими лохмотьями бьется сердце не простого фигляра, и, когда я обращался к людям, я сознавал, что если они стадо, то я не собака, а пастух! Пастырями народов, предводителями, правителями и властелинами – вот кем были мои предки. И я могу быть тем же! Я дворянин – у меня есть шпага; я барон – у меня есть шлем; я маркиз – у меня есть шляпа с перьями; я пэр – у меня есть корона. Все это отняли у меня. Я был рожден для света, меня низвергли во тьму. Изгнавшие отца продали ребенка. Когда скончался мой отец, они вынули из-под его головы камень изгнания, служивший ему изголовьем, повесили этот камень мне на шею и бросили меня в помойную яму. Разбойники, мучившие меня в детстве, как живые стоят передо мной, я снова вижу их. Я был куском мяса, который клевала на могиле стая воронов. Я истекал кровью, я кричал от ужаса перед этими кошмарными призраками. Так вот куда меня кинули – под ноги прохожим, чтобы меня попирали все кому не лень; меня сделали последним из последних, ниже крепостного, ниже лакея, ниже каторжника, ниже раба, – меня швырнули туда, где хаос превращается в смрадную клоаку, где все исчезает. И вот я выхожу из нее! Я воскресаю! Я здесь! Вот оно, возмездие!»
Он сел, снова вскочил, сжал голову руками и опять принялся ходить, продолжая свой бурный монолог:
«Где я? На высоте! Куда я попал? На вершину! Эта вершина, этот купол мира, это величие и всемогущество – мой родной дом. Я один из богов, обитающих в воздушном недосягаемом храме! Я в нем живу. Эта вершина, на которую я смотрел снизу, лучи которой так ослепляли меня, что я закрывал глаза, этот неприступный замок, эта несокрушимая крепость счастливцев – теперь мои! Я поднялся сюда. Я здесь. Решающий поворот колеса судьбы! Я был внизу – и очутился наверху. Наверху – и навсегда! Я – лорд, у меня будет пурпурная мантия, зубчатая корона, я буду присутствовать при коронации, принимать присягу королей, буду судить министров и принцев, я буду жить своей настоящей жизнью. Из бездны, куда низвергли меня, я возношусь к зениту. У меня есть дворцы в городе и за городом, сады, охотничьи угодья, леса, кареты, миллионы, я буду давать пиры, буду писать законы, буду наслаждаться всеми радостями жизни; бродяга Гуинплен, не имевший права сорвать полевой цветок, будет срывать с неба звезды!»
Печально вторжение мрака в человеческую душу! В том Гуинплене, который был раньше героем, да и теперь, пожалуй, не перестал быть им, моральное величие вытеснялось жаждой величия материального. Пагубная перемена. Угроза добродетели со стороны налетевших демонов. Неожиданность, поражающая человека в самое слабое место. Все низменное, что обычно считается высоким, – честолюбие, нечистые инстинкты, страсти, вожделения, изгнанные из души Гуинплена благотворным влиянием несчастья, – теперь бурной волной нахлынуло на его великодушное сердце. Что же было этому виною? Находка пергамента во фляге, выброшенной на берег Англии. Растление совести нежданной удачей – явление довольно частое.
Гуинплен упивался гордостью, и душа его становилась все мрачнее и мрачнее. Таково воздействие этого рокового напитка.
У него кружилась голова; ошеломляющая перемена захватила все его существо; он не только принял ее, но и наслаждался ею.
Слишком долго не мог он утолить жажды. Разве не добровольно жертвуем мы рассудком, прикасаясь устами к чаше безумия? Он всегда смутно желал этого. Его взор был всегда устремлен на великих мира сего, а смотреть – значит желать. Недаром орленок родится в орлином гнезде.
Он – лорд; теперь это уже казалось ему вполне естественным.
Прошло всего несколько часов, а как далеко от него все вчерашнее!
Гуинплен встретил на своем пути западню: лучшее оказалось врагом хорошего.
Горе тому, про кого говорят: «Счастливец!»
С несчастьем справиться легче, чем со счастьем. Невзгоды менее пагубны для человека, чем благополучие. Бедность – Харибда, богатство – Сцилла. Те, что устояли под ударами грома, падают, ослепленные внезапным блеском молнии. Ты, не страшившийся пропасти! Бойся быть унесенным в облака легионами крылатых мечтаний. Высота может унизить тебя. Страшная опасность падения кроется в апофеозе.
Трудно познать себя в счастье. Случай нередко надевает на себя личину. Нет ничего обманчивее его. Что он: провидение или злой рок?
Не всякий огонь есть свет. Ибо свет – истина, а огонь может быть обманом. Вы думаете, что он освещает, а он испепеляет.
Ночь… Чья-то рука ставит зажженную свечу на окно, распахнутое в темноту. Жалкая сальная свеча кажется во мраке звездою, и мотылек летит на нее.
Его ли это вина?
Огонь зачаровывает мотылька так же, как взгляд змеи зачаровывает птицу.
Могут ли мотылек и птица устоять перед этим? Может ли листок не поддаться ветру? Может ли камень не подчиниться закону притяжения?
Все это вопросы материальные, но они имеют и моральное значение.
После письма герцогини Гуинплену удалось взять себя в руки. В нем оказалось достаточно сил, чтобы устоять перед соблазном. Но буря, утихнув в одном месте, начинает бушевать в другом; судьба неистовствует порой так же, как и природа. Первый порыв ветра сотрясает дерево, второй – вырывает его с корнем.
Увы! Не так ли падают могучие дубы?
И тот, кто десятилетним ребенком, оставшись один на Портлендском утесе, бесстрашно смотрел в глаза противникам, с которыми ему предстояло схватиться: буре, уносившей корабль, на котором он собирался плыть, морю, поглотившему доску, по которой он хотел взбежать на корабль, зияющей пустоте, грозно отступавшей перед ним, земле, отказавшей ему в приюте, небосводу, отказавшему ему в путеводной звезде, безжалостному одиночеству, непроглядному мраку, океану, небу – словом, всем силам, заключенным в одной беспредельности, и всем загадкам, заключенным в другой; тот, кто не дрогнул и не пал духом перед беспощадной враждебностью рока; тот, кто еще малым ребенком не убоялся ночи, как древний Геркулес не убоялся смерти, тот, кто в этой неравной борьбе бросил вызов неведомому, взяв под защиту другого ребенка; тот, кто, несмотря на слабость и усталость, взвалил на себя лишнее бремя, сорвав собственной рукой намордники с чудовищ мрака, которые подстерегали его со всех сторон; тот, кто чуть не в колыбели вступил в поединок с судьбой, тот, кому явное превосходство сил противника не помешало сразиться с ним; тот, кто, невзирая на полное одиночество, мужественно принял этот жребий и гордо продолжал свой путь; тот, кто храбро боролся с холодом, жаждой и голодом; тот, кто, будучи пигмеем по росту, оказался исполином душой, тот самый Гуинплен, который победил свирепое дыхание двуликой бездны – бури и несчастья, пошатнулся под дуновением тщеславия.