Виктор Гюго – Человек, который смеется (страница 114)
Подойдя к скамье, стоявшей перед троном, они отвесили поклон «королевскому креслу», затем, снова надев шляпы, сели на скамью.
Лорд-канцлер, обратившись к приставу черного жезла, произнес:
– Позовите представителей палаты общин.
Пристав черного жезла вышел.
Парламентский клерк положил на стол, стоявший посредине помещения, подушку с биллями.
Наступил перерыв; он продолжался несколько минут. Два привратника поставили перед барьером трехступенчатый, обитый пунцовым бархатом помост, на котором позолоченные головки гвоздей были расположены узором геральдических лилий.
Двустворчатая дверь снова распахнулась, и чей-то голос возвестил:
– Верноподданные представители английской палаты общин!
Это пристав черного жезла объявил о прибытии второй половины парламента.
Лорды надели шляпы.
Члены палаты общин, предшествуемые спикером, вошли с обнаженными головами.
Они остановились у барьера. На них были костюмы горожан, преимущественно черного цвета; каждый имел при себе шпагу.
Спикер, достопочтенный Джон Смит, эсквайр, депутат от Андовера, поднялся на помост перед барьером. На нем была длинная мантия черного атласа с широкими рукавами и разрезами спереди и сзади, обшитыми завитушками из золотых шнуров; парик у него был немного меньше, чем у лорд-канцлера. Несмотря на его величественный вид, чувствовалось, что он исполняет здесь второстепенную роль.
Члены палаты общин почтительно стояли с обнаженными головами перед лордами, сидевшими в шляпах.
Среди представителей нижней палаты можно было увидеть Джозефа Джекиля, главного судью города Честера, трех присяжных законоведов ее величества: Хупера, Пауиса и Паркера, генерального прокурора и генерального стряпчего Саймона Харкорта. За исключением нескольких баронетов, дворян и девяти лордов – Харпингтона, Виндзора, Вудстона, Мордаунта, Гремби, Скьюдемора, Фиц-Хардинга, Хайда и Беркли – сыновей пэров и наследников пэрств, все остальные принадлежали к среднему сословию. Они стояли темной молчаливой толпой.
Когда их шаги стихли, глашатай пристава черного жезла, стоявший у дверей, воскликнул:
– Слушайте!
Коронный клерк встал. Он взял с подушки пергамент и, развернув, прочел его. Это было послание королевы, в котором сообщалось, что своими представителями в парламенте, облеченными правом утверждать билли, она назначает трех комиссаров, а именно…
Тут клерк повысил голос:
– Сиднея, графа Годольфина.
Клерк поклонился лорду Годольфину. Лорд Годольфин приподнял шляпу. Клерк продолжал:
– Томаса Герберта, графа Пемброка и Монтгомери.
Клерк поклонился лорду Пемброку. Лорд Пемброк прикоснулся к своей шляпе. Клерк продолжал:
– Джона Голлиса, герцога Ньюкасла.
Клерк поклонился лорду Ньюкаслу. Лорд Ньюкасл в ответ кивнул головой.
После этого коронный клерк снова сел. Поднялся парламентский клерк. Его помощник, стоявший на коленях позади него, последовал его примеру. Оба стали лицом к трону, а спиною к членам палаты общин.
На подушке лежало пять биллей. Эти пять биллей, принятые палатой общин и одобренные палатой лордов, ожидали королевской санкции.
Парламентский клерк прочел первый билль.
Этим актом нижней палаты издержки в сумме одного миллиона фунтов стерлингов, произведенные королевою на украшение ее резиденции в Гемптон-Корте, относились за счет государства.
Окончив чтение, клерк низко поклонился трону. Его помощник поклонился еще ниже; затем, став вполоборота к представителям палаты общин, произнес:
– Королева принимает ваше добровольное даяние и изъявляет на то свое согласие.
Затем клерк прочел второй билль.
Это был проект закона, присуждавшего к тюремному заключению и штрафу всякого, кто уклоняется от службы в войсках ополчения. Это ополчение, служившее безвозмездно, выставило в царствование Елизаветы при приближении испанской Армады сто восемьдесят пять тысяч пехотинцев и сорок тысяч всадников.
Оба клерка снова поклонились «королевскому креслу», после чего помощник клерка, обернувшись в сторону палаты общин, произнес:
– Такова воля ее величества.
Третий билль увеличивал десятину и пребенду личфилдской и ковентрийской епархии, одной из самых богатых в Англии, устанавливал ежегодную ренту кафедральному собору этой епархии, умножал число ее каноников и повышал доходы духовенства, для того чтобы, как говорилось во вступительной части проекта, «удовлетворить нужды нашей святой церкви». Четвертый билль вводил в бюджет новые налоги: на мраморную бумагу, на наемные кареты, которых в Лондоне насчитывалось около восьмисот – по пятьдесят два фунта стерлингов ежегодно; на адвокатов, прокуроров и судебных стряпчих – по сорок восемь фунтов стерлингов с каждого ежегодно; на дубленые кожи, «невзирая, – как говорилось во вступительной части, – на жалобы кожевников»; на мыло, «несмотря на протест городов Эксетера и Девоншира, где вырабатывается много саржи и сукна, а потому употребляется на промывку тканей много мыла»; на вино по четыре шиллинга с бочонка, на муку, на ячмень и хмель, причем этот последний налог подлежал возобновлению каждые четыре года, ввиду того что «нужды государства, – как говорилось все в том же предисловии, – должны быть выше коммерческих соображений»; далее устанавливался налог на корабельные грузы в размере от шести турских фунтов с тонны товаров, привозимых с запада, и до тысячи восьмисот турских фунтов с тонны товаров, привозимых с востока; кроме того, билль объявлял недостаточной обычную подушную подать, уже собранную в текущем году, и вводил дополнительный сбор во всем государстве по четыре шиллинга, или сорок восемь турских су, с каждого подданного, причем уклонившиеся от уплаты этого сбора облагались вдвойне. Пятый билль гласил, что ни один больной не будет принят в больницу, если он не внесет одного фунта стерлингов, чтобы в случае смерти оплатить свои похороны. Три последних билля, как и первые два, были утверждены палатой путем изложенной выше процедуры: поклона, отвешиваемого трону, и традиционной формулы: «такова воля королевы», которую произносил помощник клерка, став вполоборота к членам палаты общин.
Затем помощник клерка опять опустился на колени около четвертого мешка с шерстью, и лорд-канцлер возгласил:
– Да будет все исполнено, как на том согласились.
Этим завершалось «королевское заседание».
Спикер низко склонился перед канцлером, а затем, пятясь, спустился с помоста, подбирая сзади волочившуюся по полу мантию; члены палаты общин поклонились до земли и вышли из залы, между тем как лорды, не обращая внимания на все эти почести, занялись очередными делами.
VII
Жизненные бури страшнее океанских
Двери снова затворились; пристав черного жезла возвратился в залу; лорды-комиссары покинули государственную скамью и заняли отведенные им по должности три первых места на скамье герцогов, после чего лорд-канцлер взял слово:
– Милорды! Прения по обсуждавшемуся уже несколько дней биллю об увеличении на сто тысяч фунтов стерлингов ежегодного содержания его королевскому высочеству, принцу, супругу ее величества, ныне закончены, и нам надлежит приступить к голосованию. По обычаю, подача голосов начнется с младшего на скамье баронов. При поименном опросе каждый лорд встанет и ответит «доволен» или «недоволен», причем ему предоставлено право, если он сочтет это уместным, изложить причины своего согласия или несогласия. Клерк! Приступите к опросу.
Парламентский клерк встал и раскрыл большой фолиант, лежавший на позолоченном пюпитре, так называемую книгу пэрства.
В то время младшим по титулу членом парламента был лорд Джон Гарвей, получивший баронское и пэрское звание в 1703 году, – тот самый Гарвей, от которого впоследствии произошли маркизы Бристол.
Клерк провозгласил:
– Милорд Джон, барон Гарвей!
Старик в белокуром парике поднялся, заявил:
– Доволен.
И снова сел.
Помощник клерка записал его ответ.
Клерк продолжал:
– Милорд Фрэнсис Сеймур, барон Конуэй Килтелтег!
– Доволен, – пробормотал, приподнявшись, изящный молодой человек с лицом пажа, не подозревавший, что ему суждено стать дедом маркизов Гертфордов.
– Милорд Джон Ливсон, барон Гоуэр! – продолжал клерк.
Барон Гоуэр, будущий родоначальник герцогов Саутерлендов, встал и, снова садясь на место, произнес:
– Доволен.
Клерк продолжал:
– Милорд Хинедж Финч, барон Гернсей!
Предок графов Эйлсфордов, столь же молодой и изящный, как прародитель маркизов Гертфордов, оправдал свой девиз
– Доволен.
Не успел он сесть на свое место, как клерк вызвал пятого барона:
– Милорд Джон, барон Гренвилл!
– Доволен, – ответил, быстро поднявшись и снова сев на скамью, лорд Гренвилл Потридж, роду которого, за неимением наследников, предстояло угаснуть в 1709 году.
Клерк перешел к шестому лорду: