Виктор Гюго – Человек, который смеется (страница 115)

– Милорд Чарльз Монтег, барон Галифакс!

– Доволен, – ответил лорд Галифакс, носитель титула, под которым угасло имя Севилов и предстояло угаснуть роду Монтегов. Эту фамилию не следует смешивать с фамилиями Монтегю и Монтекьют.

– Принц Георг получает известную сумму в качестве супруга ее величества, – продолжал лорд Галифакс, – другую – как принц Датский, третью – как герцог Кемберлендский, четвертую – как главный адмирал Англии и Ирландии, но не получает ничего по должности главнокомандующего. Это несправедливо. В интересах английского народа необходимо положить конец такому беспорядку.

Затем лорд Галифакс восхвалил христианскую религию, осудил папизм и подал свой голос за увеличение сумм на содержание принца.

Когда он уселся, снова послышался голос клерка:

– Милорд Кристоф, барон Барнард!

Лорд Барнард, от которого впоследствии произошли герцоги Кливленды, услыхав свое имя, встал и объявил:

– Доволен.

Он не спешил сесть, так как на нем были прекрасные кружевные брыжи и ими стоило щегольнуть. Впрочем, это был вполне достойный джентльмен и храбрый воин.

Пока лорд Барнард опускался на скамью, клерк, до сих пор бегло читавший все знакомые имена, на мгновение запнулся. Он поправил очки и с удвоенным вниманием склонился над книгой, потом, снова подняв голову, провозгласил:

– Милорд Фермен Кленчарли, барон Кленчарли-Генкервилл!

Гуинплен поднялся.

– Недоволен, – сказал он.

Все головы повернулись к нему. Гуинплен стоял во весь рост. Свечи канделябров, горевшие по обеим сторонам трона, ярко освещали его лицо, отчетливо выступившее на фоне полутемной залы, словно маска среди клубов дыма.

Гуинплен сделал над собой то особое усилие, которое, как помнит читатель, было иногда в его власти. Огромным напряжением воли, не меньшим, чем то, которое потребовалось бы для укрощения тигра, ему удалось согнать со своего лица роковой смех. Он не смеялся. Это не могло продлиться долго. Лишь короткое время способны мы противиться тому, что является законом природы или нашей судьбой. Бывает, что море, не желая повиноваться закону тяготения, взвивается смерчем, вздымается горой, но оно скоро возвращается в прежнее состояние. Так было и с Гуинпленом. Сознавая торжественность минуты, он невероятным усилием воли на один миг отразил на своем челе мрачные думы, отогнал свой безмолвный смех, удалил со своего изуродованного лица маску веселости; теперь он был ужасен.

– Что это за человек? – раздался всеобщий крик.

Всех охватило неописуемое волнение.

Густая грива волос, два черных провала под бровями, пристальный взор глубоко запавших глаз, чудовищные черты, искаженные жуткой игрой светотени, произвели ошеломляющее впечатление на лордов. Самое пылкое воображение не могло бы представить себе что-либо подобное. Сколько ни толковали до этого о Гуинплене, лицо его вызвало невольный ужас. Даже подготовленные к тому, что увидят нечто ужасное, были потрясены. Представьте себе вершину горы, где обитают боги, ясный вечер, веселое пиршество, собравшее всех небожителей, и вдруг, словно кровавая луна на горизонте, возникает перед ними исклеванное коршуном лицо Прометея. Олимп, взирающий на грозный Кавказ, – какое зрелище! Старые и молодые лорды, онемев от изумления, смотрели на Гуинплена.

Уважаемый всей палатой старик, перевидавший на своем веку много людей и событий, Томас, граф Уортон, представленный к герцогскому титулу, в ужасе вскочил с места.

– Что это значит? – крикнул он. – Кто впустил этого человека в палату? Выведите его!

И высокомерно обратился к Гуинплену:

– Кто вы? Откуда вы явились?

– Из бездны, – ответил Гуинплен и, скрестив руки на груди, окинул взглядом палату. – Кто я? Я – нищета. Милорды! Вы должны меня выслушать.

Дрожь охватила присутствующих. Воцарилась тишина.

Гуинплен продолжал:

– Милорды! Вы – на вершине. Отлично. Вероятно, у Бога есть на то свои причины. В ваших руках власть и богатство, все радости жизни, для вас всегда сияет солнце, вы пользуетесь неограниченным влиянием, безраздельным счастьем, и вы забыли о других. Пусть так. Но под вами, а может быть, и над вами есть еще кое-кто. Милорды! Я пришел сообщить вам новость: на свете существует род человеческий.

Собравшиеся люди похожи на детей; неожиданное происшествие для них – то же, что для ребенка коробка с сюрпризом: немного страшно и любопытно. Порой кажется, что стоит нажать пружинку – и выскочит чертик. Во Франции эта роль выпала на долю Мирабо, который тоже был безобразен.

Гуинплен чувствовал в эту минуту, что он внутренне растет. Те, к кому обращается оратор, служат для него пьедесталом. Он стоит как бы на возвышении, образованном людскими душами. Он чувствует у себя под ногами трепещущие человеческие сердца. Гуинплен был уже не тем человеком, который прошлой ночью казался почти ничтожным. Дурман, вскруживший ему голову при внезапном подъеме, рассеялся, все прояснилось, и в том, что раньше тешило его тщеславие, Гуинплен видел теперь свое назначение. То, что сперва унизило его, теперь вознесло. В душе вспыхнул ослепительный свет, который рождается чувством долга.

Вокруг Гуинплена раздавались крики:

– Слушайте! Слушайте!

Судорожным, сверхчеловеческим усилием воли ему все еще удавалось удерживать на лице зловеще-суровое выражение, сквозь которое готов был прорваться смех, точно дикий конь, стремящийся вырваться на свободу. Гуинплен продолжал:

– Я поднялся из низов. Милорды! Вы знатны и богаты. Это таит опасность. Вы пользуетесь окружающим вас мраком. Но берегитесь, существует великая сила – заря. Заря непобедима. Она наступит. Она уже занимается. Она несет с собой потоки неодолимого света. И кто помешает этой праще взметнуть солнце на небо? Солнце – это справедливость. Вы захватили в свои руки все преимущества. Страшитесь! Подлинный хозяин скоро постучится в дверь. Кто порождает привилегии? Случай. А что порождают привилегии? Злоупотребления. И то и другое непрочно. Будущее сулит вам беду. Я пришел предостеречь вас. Я пришел изобличить ваше счастье. Оно построено на несчастье других. Вы обладаете всем, но только потому, что обездолены другие. Милорды! Я – адвокат, защищающий безнадежное дело. Однако Бог восстановит нарушенную справедливость. Сам я ничто, я только голос. Род человеческий – уста, я же – их вопль. Вы услышите меня. Перед вами, пэры Англии, я открываю великий суд народа – этого властелина, подвергаемого пыткам, этого верховного судьи, которого поставили в положение осужденного. Я изнемогаю под бременем того, что хочу сказать. С чего начать? Не знаю. В безмерном море человеческих страданий я собрал по крупицам основные доводы моей обличительной речи. Что мне с ними делать? Меня гнетет этот груз, и я сбрасываю его с себя наугад, в беспорядке. Предвидел ли я это? Нет. Вы удивлены? Я тоже. Еще вчера я был фигляром, сегодня я лорд. Непостижимая прихоть. Чья? Неведомого рока. Страшитесь! Милорды! Вся лазурь неба принадлежит вам. Вы видите только праздничную сторону беспредельной вселенной; знайте же, что в ней существует и тьма. Среди вас я – лорд Фермен Кленчарли, но настоящее мое имя – имя бедняка: меня зовут Гуинплен. Я – отверженный; меня выкроили из благородной ткани по капризу короля. Вот моя история. Некоторые из вас знали моего отца, я не знал его. Вас связывает с ним то, что он феодал, меня – то, что он изгнанник. Все, что сотворил Господь, – благо. Я был брошен в бездну. Для чего? Чтобы измерить ее глубину. Я – водолаз, принесший со дна ее жемчужину – истину. Я говорю потому, что знаю. Вы должны выслушать меня, милорды. Я все видел, я все испытал. Страдание – не только слово, господа счастливцы. Страдание – это нищета, я знаю ее с детских лет; это холод, я дрожал от него; это голод, я вкусил его; это унижения, я изведал их; это болезни, я перенес их; это позор, я испил его чашу до дна. И я изрыгну перед вами блевотину всех человеческих бедствий, и, забрызгав вам ноги, она вспыхнет огнем. Я колебался, прежде чем согласился прийти сюда, ибо у меня есть другие обязанности. Сердце мое не с вами. Что произошло во мне – вас не касается; когда человек, которого вы называете приставом черного жезла, явился за мной от имени женщины, которую вы называете королевой, мне на минуту пришла мысль отказаться. Но мне показалось, будто незримая рука толкает меня сюда, и я повиновался. Я почувствовал, что мне необходимо появиться среди вас. Почему? Потому, что вчера еще на мне были лохмотья. Бог бросил меня в толпу голодных для того, чтобы я говорил о них сытым. О, сжальтесь! Поверьте, вы не знаете того гибельного мира, к которому якобы принадлежите. Вы стоите так высоко, что находитесь вне его пределов. О нем расскажу вам я. У меня достаточно богатый опыт. Я пришел от тех, кто угнетен. Я могу сказать вам, как тяжел этот гнет. Знаете ли вы, хозяева жизни, кто вы такие? Ведаете ли вы, что творите? Нет, не ведаете. Как это страшно!.. Однажды ночью, бурной ночью, еще ребенком, вступил я в глухую тьму, которую вы называете обществом. Я был сиротой, брошенным на произвол судьбы, я оказался один в этом беспредельном мире. И первое, что я увидел, был закон, в образе виселицы; второе – богатство, ваше богатство, в образе женщины, умершей от голода и холода; третье – будущее, в образе умирающего ребенка; четвертое – добро, истина и справедливость, в лице бродяги, у которого был только один спутник и товарищ – волк.