Виктор Гвор – Харза из рода куниц (страница 31)

Харзе, конечно, не хотелось быть пугалом для своих же людей, но ничего лучше он предложить не смог. Не устраивать же показательные репрессии администрации завода у кирпичной стены заброшенного пакгауза с провалившейся крышей. Хотя, может быть, и не самый плохой вариант. Многие бы поддержали, а то и вызвались в расстрельную команду.

Вечером, когда очередная попытка зажечь лучину вновь закончилась армагеддоном местного значения, Тимофей понял, что «долгожданная» черная полоса, всё-таки явилась в его новую жизнь.

Ближе к ночи пришли Наташа с неизменной Хотене, принесли гитару. Оказывается, Барчук играл на семиструнке. Хорошо, кстати, играл, должен же был он хоть что-то делать хорошо! Харза в той жизни держал в руках классическую шестиструнку. Инструменты разные, но перенастроить несложно. А про лишнюю струну забыть.

Тимофей сидел и перебирал струны. Петь не хотелось. Если только что-то лирическое, нежное, без малейшего намёка на стрельбу, взрывы, смерти… Но Харза не помнил этих песен, точнее не помнил Тимошка Куницын, счастливо живший в любящей семье, чемпион региона по практической стрельбе, никогда не направлявший ствол в сторону человека. А Харза этих песен не знал. Ни на русском, ни на английском, испанском, португальском и остальных языках, которыми владел. В голове крутилось только про трупы, повисшие на сосне, и могилу, занесенную песком. Петь это девчонкам не стоило. Последнюю декаду всёго этого в жизни чересчур.

Вспомнился перепуганный мужичок на кроне «пальмы», как молитву повторяющий: «Она сделала мне ручкой». Вот этой загадочной «оне» можно спеть про трупы, могилы и пыль из-под сапог. А может, и нельзя. Может, там тоже маленькая девочка, натворившая с перепугу черт знает что.

Сидел, молчал и перебирал струны.

Пришла Машка, глянула на Тимофея, выгнала сестрёнок и налила всклень стакан ядрёного местного самогона, настоянного на вездесущей клоповке и местных травах, и протянула Харзе:

— Пей!

Они долго сидели вдвоем. Два наемника, две изуродованные жизни, получившие по второму шансу. Пили. Пели. Снова пили. И ещё пели. Про трупы на сосне, про могилу, про пылающие мосты и сожженные желания. И опять пили. Пели. Про непрочную, как нить, жизнь; поющий похоронный гимн колокол, ликующее вороньё и костры на тронах. Пили ещё. Играли, за неимением карт, в камень-ножницы-бумага на щелбаны. Кончилась Машкина фляга, кончились запасы водки и рома в баре, откуда-то возник Ван Ю с бутылью какой-то китайской гадости и парой копченых рыбин. И исчез. Правильно исчез, нечего секретчику под ногами путаться, когда наёмники надираются в хлам. А наёмники надирались. Пили. Пели. Орали. И снова пили! И ещё пили! И опять!

А утром проснулись в одной постели. Полностью одетыми и абсолютно трезвыми, с болящими изнутри и снаружи головами, шишками на лбу и мерзостным привкусом во рту. Тимофей глянул на себя в зеркало, повернулся к Машке и швырнул в неё общеукрепляющим плетением. Вспомнил, что от похмелья плетений не существует, тут же придумал его и тоже швырнул в Машку. Сообразил, что ещё не изучал лечебную магию, махнул рукой и долбанул обоими плетениями по себе.

И опять академики обосрались! Помогло! От пяток до макушки пробежала теплая волна, вымывая ломоту, тошноту и слабость, а из головы ещё и муть с туманом. А Машка села на кровати и вопросила:

— Трахались?

— Не знаю, — честно ответил Тимофей. — Вроде, нет.

— Ну и ладушки, — кивнула Машка. — Но всё равно, командир, надо тебе какую-нибудь бабу завести. Не с сестрёнками же надираться! А я в одиночку твоих масштабов не выдержу, сопьюсь.

— Надо, — согласился Тимофей. — Заведу бабу и буду с ней регулярно спать. А пока за неимением бабы пойду трахать работников агарового завода.

На собрание он пришёл оклемавшимся, но хмурым, как грозовая туча. Для того и отрываются перебравшие жизни наёмники, чтобы утром быть готовыми к бою, из которого можно не вернуться. То есть, трезвыми, собранными, сильными. И злыми, а значит, хмурыми. Селява, как говорят в далёкой Галлии.

Собрание ещё не началось, но уже переросло в стихийный митинг. Работяги, размахивая руками и стуча себя кулаками в грудь, наседали на немногочисленных защитников 'правящего режима.

— Я что, плохо работаю? — орал кудлатый маленький мужичонка в облезлой меховой шапке, наскакивая на степенного пожилого мастера. — Плохо, да?

— Да ты, Пивень, только вчера из восьми рабочих часов два в курилке провёл, — усмехнулся мастер.

— Так что, и покурить нельзя? — взвыл Пивень под шумное одобрение десятка товарищей. — И мне что делать, если конвейер стоит⁈ Могу раскладушку в цех поставить!

И похожих диалогов уши Куницына за считанные минуты выхватили с десяток.

— Харза — Дублю, — пискнула рация.

— Здесь Харза!

— К нам гости. Штук пятнадцать моторок. Битком набиты, — доложил Патраков.

— Принял. Пускаете их в гавань, отрезаете выход, и никого не выпускать. СК.

— Принял. СК.

— Зубочистки — Харзе! По позициям. Огонь по моему выстрелу.

— Принял.

— Принял.

— Принял.

— Принял.

Всё по плану. Только передовиков труда успокоить. Тимофей повернулся к шумящей толпе, заскочил на какую-то бочку, чтобы видели издалека, вытащил пистолет и пальнул в воздух. В наступившей тишине произнёс:

— Я вижу, здесь многие не понимают, зачем нужна трудовая дисциплина. Уговаривать не буду. Сейчас к причалам привалят люди, которые дисциплину вообще не признают. Кто хочет посмотреть, чем это кончается, лезьте на крыши цехов, оттуда будет видно. Ближе не подходите, чревато. А потом поговорим. Суть проблем я понял, будем решать.

Прошел в порт, остановившись в двадцати метрах от пирсов. Разномастная толпа, выпрыгивала из моторок и бежала к началу причала, ощетиниваясь стволами. Там бандиты сосредотачивались, ожидая отставших, и разглядывая одного-единственного человека, стоящего у них на пути.

— Кто вы такие, и зачем пришли во владения моего рода? — спросил Куницын.

Вперёд протолкался узкоплечий, но жилистый человек, в галльском средневековом камзоле, треуголке а-ля Наполеон и с современным пистолетом. Под одобрительный шум соратников главарь заорал:

— Слышь ты, дворянчик мелкобздейный! Я — князь Василий Самохватов. Ты укрыл моих беглых холопов! Я требую…

Фразу оборвали хлопок выстрела и вошедшая в живот наглеца пуля. Князь утробно взвыл и, сложившись пополам, рухнул на мокрый бетон причала.

— На моей земле никто ничего не может у меня требовать, — успел проговорить Харза до того, как разом ударили пулемёты.

Боя не было. Четыре крупнокалиберных ствола выкашивали площадь перед причалами, а с воды им помогали пулемёты двух бесшумно вошедших в бухту на водометах сторожевиков. Бежать бандитам было некуда, воевать бессмысленно, да и не с кем, а на поднятые вверх руки никто не обращал внимания. Самые умные, отбросив оружие, валились на землю и закрывали голову руками, в надежде выжить в творящемся вокруг аду. Или прыгали в воду, прижимаясь к причалам и молясь, чтобы, когда всё закончиться, им разрешили сдаться в плен. Нескольким счастливчикам разрешили.

Когда закончилось, Тимофей вернулся к собранию агарового завода:

— Продолжим, господа. У кого-то ещё есть вопросы по дисциплине?

— Мы всё поняли, Тимофей Матвеевич, — высматривая что-то под ногами, произнёс Пивень. — Всё-всё поняли.

Окружающие закивали.

— Надеюсь, нам больше не придётся встречаться по подобным поводам, — холодно произнёс Харза.

И ушёл подводить итоги боя.

Пленных было десятеро. Все раненые. К удовольствию Тимофея, выжил и Самохват.

— Господин командир! — спрыгнувший со сторожевика Леший показал пальцем на поддельного князя, зажимающего простреленный живот. — А что с этим будет?

— Допросим, и в расход, — пожал плечами Куницын. — Могу Вам отдать. Но тело надо будет сдать жандармам. Оно денег стоит. Пока тащите в допросную. Пойду с сестренкой объясняться.

Наташа встретила брата поджатыми губами и испепеляющим взглядом:

— Ты! Запер меня! В комнате!

— Запер, — признался Тимофей.

— Я жду объяснений!

Харза вздохнул:

— Тебе нравится смотреть на окровавленные куски трупов?

— Но я могла помочь!

— Наташ! В бою участвовало восемь человек. Просто расстреляли бандюков из пулемётов. Эти пули тела в клочки рвут. Я даже дружину близко не подпустил. Что тебе там делать? Тошнить? А тебя там вывернуло бы. А вот сейчас, да, твое время настало. Мы их главного живьём взяли. Может твой филин вытащить из него информацию?

— Конечно, — с небольшой паузой ответила девочка, видимо, советовалась с птицей. — А что именно?

— Всё по остаткам банды. Кто, где, когда. Кто их крышевал. Не могли они пять лет от жандармов уходить без прикрытия сверху. Ну и имущество, включая нычки и заначки.

— Запирать, всё равно, нечестно!

— А ты сможешь удержаться и не совать нос в каждую дырку? Понимаешь, ты не только сестра главы и маленькая девочка. Ты — очень ценный специалист. Нельзя рисковать такими людьми в стычках с бандитами!

— Хорошо, я не буду никуда ходить без спроса, — неохотно кивнула девочка. — Но ты меня больше не запираешь!

— Договорились!

Остаток дня прошел в рутинной суете. Известили жандармерию об уничтожении банды. Заодно выяснили судьбу алачевских векселей. Сгорели, разумеется, без следа! Передали прибывшим жандармам тела налётчиков, допросили пленных и, не обнаружив ничего интересного, присоединили к товарищам. Слава богу, в этом мире не существовало ни Женевских конвенций, ни требований прогрессивной общественности применять принципы гуманизма по отношению к отбросам общества. Отогнали моторки к пирсам ремонтного цеха. Предстоит выяснить состояние. Затем какие-то передать флоту, что-то пустить на запчасти, а что-то распилить на ограды курятников, всё равно, стекловолокно в металлолом не сдашь.