Виктор Гурченко – Армейские рассказы (страница 7)

    Курс молодого бойца натужно, но неуклонно катится к своему апофеозу – присяге, заветной клятве на верность Родине. До её принятия, как оказалось, ты и не солдат вовсе, так, что-то среднее между призывником и солдатом, что-то аморфное и неопределённое. Если надумаешь сбежать домой до присяги, тебя просто вернут обратно, а вот, если после, то ты уже преступник, и тебя будет судить, как шутят офицеры, самый гуманный военный суд, который из всех возможных наказаний всегда назначает самое строгое. Поэтому нас пока берегут и опекают, мы ещё мамкины сыновья и Родине ничего не обещали. Сержанты следят, чтобы фляга всегда была полной, пробуют её на вес, поддевают рукой – булькает, или нет. Отправляют в санчасть при любой натëртости или плохом самочувствии. В казарме всегда стоит большой серый бидон с кипячёной водой на случай, если кто-то не желает пить из крана. Этим утром сержанты сообщили нам нам о ещё одном послаблении.

– Повезло вам, рапаны, – ухмыляется младший сержант Шабалтас, – комбриг разрешил в майках заниматься и в тень вас заводить, чтоб не растаяли.

– Да уж, – недовольно цикает уголком рта Пикас, – у нас такого не было, совсем армия не та за полгода стала.

– Да они бы о*уели с нашего КМБ! – подключается к беседе Козятников, – я с температурой тридцать восемь в противогазе десять километров по морозу пробежал и никому не пожаловался! А эти чуть что – сразу в санчасть!

– Да вообще их тащит, – небрежно отмахивается Шабалтас, – летом – это тебе не зимой на плацу часами стоять.

– И спят всю ночь, не то, что у нас было, – подхватывает Граховский.

– Ничего, – зловеще ухмыляется Пикас, – попадут под роту, хлебнут дедухи, тогда поймут, что такое служба.

    Мы всë это слушаем, вытянувшись по стойке «смирно» на очередной утренней поверке. Ещё один день зажёгся за окном ярким июльским солнцем, и рассказы сержантов про зиму кажутся чем то сказочным и невероятным, кажется, что хуже полуденной смоляной жары на раскалённом плацу не может быть ни какой мороз. Занятия в майках приносят облегчение от духоты, но щедро подставляют наши плечи под укусы раскалённых лучей расплавленного добела летнего солнца.

    Плечи Довгалëва на следующий день становятся пунцовыми и точно пульсируют, дрожат истончëнным пергаментом на резком контрасте с остальным телом, оставшимся бледным под майкой. Зарядку по форме «голый торс», или форма одежды номер два в этот раз проводит прапорщик Андриянец. По его телу можно изучать анатомию, или просто покрыть гипсовой пылью и выставить в музей античности. Всё мышцы его мощного торса рельефно выделяются и при движении перекатываются под кожей стальными червями. Лицо его будто высечено из базальта одним лишь топором, грубо, но изящно. Квадратная челюсть прапорщика, словно хвост у собаки, отражает настроение своего владельца, то и дело играя желваками на каменном лице.

– Сели! Встали! Сели! Встали! – командует Андриянец, расхаживая перед шеренгами, закинув руки за спину. Лихо заломленный на затылок берет пылает на его голове заветным и желанным для любого спецназовца краповым цветом, цветом гордости, упорства и победы, цветом крови. Не ярко-красным, как мне подумалось поначалу,а именно краповым, цветом, встречающимся в природе в одном единственном месте – на берете самого ловкого и храброго воина спецназа. Проходя мимо Довгалëва прапорщик на мгновение останавливаться, смотрит на его обгорелые плечи, алыми полукружьями окаймляющие острые лопатки, и по каменному лицу тенью проходит гримаса презрения, – упор лёжа принять! – орёт он и разворачивается на пятках, – отжимаемся по счëту! Раз! – повисает пауза, а мы повисаем на вытянутых руках, – два! – снова пауза, – два с половиной! – следует тишина с минуту, мы застываем на полусогнутых руках, – три, четыре, четыре с половиной…

    Руки дрожат от напряжения, кажется что в локтях вибрирует детский моторчик на батарейках, который вот-вот разрядится и руки безвольно подломятся. Рядом со мной мучается Бандюк. Не в силах больше отжиматься, он заводит правый локоть под рыхлый живот и пытается так удержаться в стойке. В итоге в безнадëжном бессилии он падает на плац. Ещё несколько солдат, не в силах больше выполнять упражнение, опускаются на подкошенных руках.

– Животные, – негромко комментирует Андриянец.

    Крупные капли пота капают у меня с кончика носа, и я отрешённо наблюдаю, как подо мной образуется небольшая лужица. Андриянец не потрудился завести нас в тень и солнце поджаривает наши спины беспощадными лучами.

    Прохладной волной накатывает воспоминание: мы вшестером стоим в очереди в святую купель Жировичского Свято-Успенского монастыря. Под ногами скрипит снег, мы переминаемся с ноги на ногу. Мрачные декабрьские сумерки разбавляют видимость до полутонов. Народу прилично, несмотря на будний день. Тихо переговариваемся. Все полны решимости искупаться. Мы уже трезвые. Зимний холод проветривает головы окончательно. Ещё сутки назад мы сидели в общаге и отмечали очередной день стремительно утекающей студенческой жизни.

    -Пацаны, а приезжайте ко мне в гости в Слоним, – сказал вдруг Романча.

– А поехали сейчас, – ответил кто-то из нас.

    После быстрых сборов мы вышли на проспект и вскоре поймали такси.

– До Слонима за пятьдесят баксов пятерых довезешь?– спросил Яроцкий.

– Какое расстояние?

– Сто пятьдесят километров, – соврал он, до Слонима на самом деле двести.

– Ну…– таксист с сомнением окинул нас взглядом, – ладно, вчетвером на заднее поместитесь, садитесь.

    Я поделил сиденье с Витальком, Сидоркиным и Яроцким, но нам просторно и удобно. По дороге мы упились вусмерть и по очереди спали друг у друга на плече. В Слоним приехали уже глубокой ночью. Мать Романчи будто и не удивилась запоздалым гостям и разместила нас спать в разные комнаты.

– А давайте в Жировичи сгоняем,– предложил Романча утром, – к Шаху в гости заедем.

– А что, отличная идея! – с охотой поддержал я товарища.

    Через полчаса мы уже были на вокзале и снова взяли такси на пятерых, а через час приехали в Жировичи.

    Атмосфера близкого монастыря и периодический перезвон колоколов завернула нашу беседу в какое-то духовное направление, для нас странное и необычное.

– Ну вы тогда больше не пейте, если идти собрались, – Ваня Шах, наш одногруппник, гостеприимно варивший огромную кастрюлю пельменей на всех, на правах местного наставлял хмельных друзей, внезапно ввалившихся в гости, – пьяными не надо в купель ходить.

    И вот мы стоим на морозе. Пестрая многоножка очереди медленно продвигается, мы подходим к бревенчатому домику без окон. Двускатная крыша скрыта под огромной снежной шапкой. Ближе к дому очередь вместе с низким деревянным заборчиком раздваивается. На стене табличка с буквой "М". Порог перед дверью обледенел и блестит в неверном вечернем свете. На двери табличка с надписью "Осторожно, скользко". Все вместе входим в помещение. Посреди небольшая купель с деревянными ступеньками и перилами, под потолком горит лампа. Раздеваемся. Ступни кусает холодом от ледяного пола. Аккуратно шагая спускаюсь по ступенькам в воду. Поднимаясь по коже холодная вода заставляет затаить дыхание. Понимаю, что нужно окунаться решительно и быстро. Осеняю себя крестным знамением и погружаюсь с головой. Ледяной холод пронзает насквозь, дыхание выбивает тупым ударом. Крещусь повторно, снова ныряю и в третий раз… Дыхание возвращается, обжигаю лёгкие резким вдохом морозного воздуха. Вода заливает глаза, провожу руками по лицу снизу вверх, убирая волосы со лба. Внезапно становится тепло, накатывает жар, холод больше не ощущается, выхожу из проруби, уступая место следующему. Не спеша одеваюсь. На душе легко и спокойно. От меня валит пар. Вместе с ним разбегаются, прячутся как тараканы, дурные мысли, забываются проблемы. Смотрю на друзей. Пар, исходящий от бледных тел, быстро кристаллизуется на морозе и создаёт тонкое серебряное мерцание, в слабом свете которого всë кажется накрытым лёгким сказочным туманом. Думаю о будущем. Учёба заканчивается, впереди новая жизнь. И ждёт нас всë только хорошее и светлое. Где-то в монастыре начинается вечерний перезвон…

– Встать! – командует Андриянец. Идя в обратном направлении, он все-таки останавливается напротив Довгалëва.

– Шабалтас! – громко кричит он, – убери это фламинго куда-нибудь! – смотреть больно!

    Плац содрогается от смеха сотни глоток. Шабалтас подбегает к шеренге:

– Разойдись, разойдись, – частит он, – давай, Довголëв, в центр, – сержант заталкивает бедолагу вглубь колонны.

    Из-за своего роста Довголëв в третьем ряду выглядит как подросший кукушонок в чужом гнезде. Андриянец всё равно его видит. Взгляд его упорно цепляется за бледное лицо над алыми плечами.

– Шабалтас! Продолжаешь зарядку, – приказывает прапорщик, – я через пять минут вернусь, чтоб все построены на приём пищи были.

    Андриянец натягивает майку и уходит в расположение, а Шабалтас выходит на центр плаца и продолжает зарядку с махами руками и ногами.

    На следующий день плечи Довгалëва покрываются тёмно-бурыми прыщами, и он становится похож на гепарда из преисподней. Старший лейтенант Шкульков, проводящий зарядку, сразу отправляет его в санчасть, где прыщи обрабатывают зелёнкой. Из фламинго он превращается в попугая. На его плечи по рекомендации врача возвращается мастерка, и он снова выделяется камуфляжем из человеческой массы в чёрных майках. Прозвище «Фламинго» прочно пристаëт к Довгалëву, и его только так теперь и называют.