Виктор Гурченко – Армейские рассказы (страница 8)

    Наша присяга будет проходить совсем не буднично. Каждому взводу предстоит разучить свою показательную программу. Завидуем товарищам из других взводов. Они будут показывать спецназ и "покемонов". Хотя для покемонов нужно надеть всю милицейскую экипировку от бронежилета до шлема «сфера», а это так себе удовольствие в такую жару. Нам выпадает «звёздочка» – элементы выступления роты почётного караула. Целыми днями заучиваем движения, шагаем по плацу, тянем ногу и вращаем в руках автоматы. Шабалтас и Козятников к концу дня близки к истерике. У многих не получается, другие тут же забывают, чему научились. Бандюка уже после первого дня занятий решено оставить в общем строю. Довгалев не попадает ни в ногу, ни в движения.

    Для элемента «волна» прижимаем автомат к груди стволом вверх, рожком от себя. Затем вращаем его, одновременно приседая на колено. Каждый следующий выполняет элемент с задержкой в долю секунды, что создаёт эффект каскада. Волна из взлетающих прикладов, мелькающих стволов и падающих на колено солдатиков создаëт картину завораживающую и стремительную. Довгалев, не совладав со своенравным калашниковым, со всего маху бьёт себя мушкой в лоб. По носу тут же устремляется вниз тонкая струйка крови.

– Фламинго! – смеётся Шаболтас, -ты на стрельбах был?

– Был, – хмуро отвечает солдат, поочерёдно вытирая лоб то правой, то левой рукой, и внимательно рассматривая ладони.

– А как ты живым оттуда вернулся? Тебе же боевой автомат в руки дай – ты по-любому застрелишься нахрен! Бегом в санчасть!

    В санчасти Довгалеву мажут лоб зелёнкой, превратив его в какую-то пародию на странного индуса. Зеленка начинает сходить только ближе к присяге, а обгоревшая кожа слазит и снова становится бледная с розовыми пятнами от ожогов.

    Самое тягучее время нашего дня – это между ужином и отбоем. Мы сидим на стульях и что-нибудь подшиваем или вырезаем, а сержанты маются от скуки.

– Огурец, – Шабалтас заговорщически косясь, немного боком подходит ко мне и краем рта говорит: – хочешь домой сегодня позвонить после отбоя? Будет возможность.

– Спасибо, товарищ младший сержант, уже звонил на этой неделе, – к предложениям Шабалтаса лучше относиться настороженно, и я благоразумно отказываюсь.

– Тогда у своих поспрашивай, может кто хочет.

– Есть у своих поспрашивать, – отвечаю я.

    Из всего отделения кредит доверия сержанту ещё не исчерпан у вечно скучающего по родине Бандюка и Довгалëва. Вечером докладываю Шабалтасу о двух желающих.

– Хорошо, пусть сразу после отбоя подойдут. – довольно улыбается сержант. Я предаю информацию Довгалëву и Бандюку, и они радостно зажигаются от предстоящего звонка домой.

    Дневальный оглашает казарму заветной командой «рота, отбой!» Запрыгиваем в койки, вытягиваемся в струнку, лёжа на спине. Теперь должна прозвучать команда от сержанта «Занять удобное для сна положение». После неё можно ворочаться сколько угодно.

    Бандюк и Довгалëв, пригнувшись, семенят в сержантское отделение.

– А-а-а, домой хотите позвонить? – Шабалтас выбирается из кровати, – сейчас, подождите, за мобильным схожу.

    Через пару минут он возвращается, неся в каждой руке по тапку.

– Вот, звоните, рапаны, только негромко, – сержант говорит полушепотом и абсолютно серьёзно. Бандюк и Довгалëв разочарованно топчутся на месте, тупо глядя на протянутые тапки.

– Вы что, военные! – возмущается Шабалтас, – я погонами ради вас рискую, звоните! И разговаривайте сколько угодно, у меня здесь безлимит на исходящие.

    Довгалëв долго что-то бормочет в «трубку», Бандюк говорит мало, больше «слушает» и смотрит под ноги остекленевшими глазами.

    Напоследок сержант разрешает им позвонить друг другу и пожелать спокойной ночи. После Бандюк возвращается в койку и накрывается с головой. Некоторое время он лежит неподвижно и часто тяжело дышит, потом начинает вздрагивать, и я слышу короткие всхлипы. Он плачет.

    Через месяц мы с Довгалëвым окажемся в одной роте. Утром вместо зарядки нас иногда будут отправлять на огород – пропалывать грядки. Это для нас праздник. Ответственный прапорщик, заведя нас на участок, сразу уходит по своим делам. Как только он скрывается из виду, рассаживаемся между грядок и отдыхаем, выставив по жребию дозорного.

    Настроение у всех – не сравнить с тем, что было месяц назад. Перешучиваемся и рассказываем истории.

– Мы перед армейкой в поход компанией пошли, – начинает, улыбаясь, Семуткин, – короче, девка в палатку спать пошла, мы с корешем заныриваем к ней, ну, пьяные в жопу, понятно. Я, короче, за сиську, он за жопу, так и тискали её, пока не поняли, что вдвоём в палатке валяемся. Я друга за лопатку держу, а он меня за жопу.

    Мы громко смеемся на весь огород. Какой-то офицер останавливается возле забора, смотрит на нас несколько секунд, потом идёт дальше.

– Олег, а у тебя хоть раз баба была? – Семуткин поворачивается к сидящему Довгалëву и спрашивает как-то просто и беззлобно. Буднично совсем, будто это дежурный проходной вопрос. А вопрос этот совсем не простой. На него нельзя отшутиться или соврать. Вопрос этот разделяет момент на «до и после», после него ты уже никогда не станешь таким, каким был минуту назад в глазах своих товарищей. На него есть только один правильный ответ, но не каждому он доступен. Довгалëв, как ни странно реагирует достойно. Не меняя позы, не натягивая глупую улыбку, он медленно мотает головой.

– Нет, – глухо говорит он. Сидя на корточках он упирает руки локтями в согнутые колени, ладони в замке подпирают подбородок, а прозрачный застывший взгляд устремлён куда-то перед собой и вглубь себя одновременно. Никто не комментирует его ответ.

– Ну правильно, – обрывает тишину Семуткин, – сначала с автоматом надо научиться обращаться, а, Довгалëв? – Семуткин смеётся, опять как-то беззлобно и задорно, мы подхватываем.

    Спустя год Довгалëв доберётся, доживёт до заветного статуса старослужащего. Дедом он, конечно, не станет, но служба выйдет на финишную прямую, станет легче и свободнее. Но с автоматом он снова однажды не сможет справиться…

– Учебная стрельба из трёх положений, – лейтенант монотонно, в который раз повторяя один и тот же текст, даёт Довгалëву инструктаж, – элемент первый: из положения стоя – три выстрела в ростовую мишень, предохранитель, перебежка. Элемент второй: положение с колена – три выстрела в поясовую мишень, предохранитель, перебежка, – Довгалëв тем временем вщëлкивает выданные патроны в рожок, – положение лёжа – три выстрела в пулемётный расчёт, раппорт: "Рядовой такой-то стрельбу закончил", вопросы есть?

– Никак нет, – бубнит Довгалëв, опустив голову, старательно заталкивая последний непослушный патрон в рожок. Наконец патрон со щелчком становится в магазин. Довгалëв вставляет рожок в автомат.

– Пошёл, – коротко командует лейтенант.

  Довгалëв подбегает на первую позицию, вскидывает автомат, ставит предохранитель в положение «одиночная стрельба». Целится чуть ниже мишени, как учили. Пуля поднимает фонтанчик земли перед мишенью, вторая ложится рядом. Он чуть поднимает ствол. Пуля с металлическим теньканьем кладëт мишень. Солдат ставит предохранитель в положение «блокировка», но переключатель делает один щелчок, вместо двух, и фиксируется в положении «стрельба очередью». Довгалëв бежит на следующую позицию. Вдруг правая нога задевает левую, он спотыкается, резко подаётся вперёд, левая рука инстинктивно вытягивается вперёд, подбивая автомат под цевьё и подкидывая его вверх, указательный палец на правой зажимает спусковой крючок. Розовое облачко взметается вверх, и Довгалëва резко откидывает назад. Очередь из шести выстрелов заставляет всех на стрельбище повернуться в сторону грохота.

– Какой долбо*б очередью х*ярит!? – слышно где-то слева.

– Остановить стрельбу! – кричит старлей и со всех ног бежит к Довгалëву. Тот лежит на спине. Во лбу зияет чёрная треугольная дыра. Под затылком раползается черно-бурая лужица. Прозрачный застывший взгляд устремлён куда-то в сентябрьское небо и вглубь себя одновременно, будто ищет ответ на неудобный вопрос. Ответ сейчас прост и тяжёл: девушки у него не будет уже никогда…

Глава 5

Полевой выход

 Над широким бригадным плацем мелко покачивается раскалённый воздух, искажая черты высокой трибуны и стоек с плакатами на краю разогретого солнцем асфальта. На построении сегодня вся бригада. Строй пестрит серыми беретами спецназа, чёрными автороты, милицейскими кепками патрулей, офицерскими фуражками и редкими вкраплениями краповых беретов. Наши две учебные роты стоят с краю, выстроившись в несколько шеренг. Сегодня у нас полевой выход, и ещё со вчерашнего дня, словно сухая крошка в горле, что не выплюнуть, не проглотить, засела где-то в груди под самой диафрагмой тянущая фраза «марш-бросок». Десять километров в полной экипировке, с автоматом, флягой и подсумком. Расстояние огромное и, кажется, непреодолимое. Да ещё сержанты весь вечер упоëнно предвкушали, как мы сегодня все умрëм.

    Полковник Антонов, массивный и грузный начальник штаба важно взошёл на трибуну. В отсутствие комбрига Караева, ушедшего в отпуск, он сегодня руководит разводом.

– Смирно! – командует он, слегка наклонившись к микрофону. Одномоментно по плацу разносится шаркающий звук, и человеческая масса тут же превращается в солдатиков из детского набора, отлитых в одной на всех форме, – здравствуйте, товарищи солдаты! – негромко произносит полковник, поднеся ладонь к околышу фуражки.