Виктор Гурченко – Армейские рассказы (страница 6)

– А шара – это что?

– Авторота, – говорит сержант. – вот где служба. Свобода! У всех мобильные есть. В батальоне ты где телефон спрячешь? Под подушкой, в тумбочке? А в шаре у всех нычки – гаражи, машины, подсобки. Можно с утра в гаражи уйти и до обеда проебаться. Там, конечно, дедовщина самая крутая в бригаде, но оно того стоит. Ты адекватный, тебя в любую роту заберут, думай сам, – Козятников вставляет наушники обратно в уши и с полчаса слушает музыку с закрытыми глазами. Потом смотрит на часы.

– Ну что, давайте Бандюка поднимать, Титорев, иди отбивайся.

  Бандюк всё своё дежурство занимается уборкой туалетов, я стою на «пне». Наряд проходит спокойно. Из расположения доносится мерное сопение восьмидесяти восьми солдат и восьми сержантов. Вдруг, подобно рыку зверя в ночных джунглях, раздаётся резкий клокочущий храп.

– Козятников, тигры под ротой, – протяжно и сонно доносится голос сержанта Шабалтаса. Козятников азартно улыбается и подскакивает со стула.

– Бандюк, на пень! Гурченко иди Тарасевича буди!

  Тарасевича, моего соседа по койке назначили охотником за тиграми.На гражданке он занимался боксом и мечтал служить в ВДВ, поэтому сейчас сокрушается, что попал во внутренние войска. По окончании КМБ его уже заочно определили во взвод спецназа и обещали прыжок с парашютом. Правда с вышки, не с самолёта, что его, конечно, немного разочаровывает.

– Санёк, вставай, тигры… – дëргаю я его за плечо. Он просыпается быстро и через мгновение, поняв свою задачу, зажигается озорными огоньками во взгляде.

– Да-да-да, сейчас, – деловито частит он, затем берёт в руки подушку, и мы вместе идём искать источник звука. Тигра мы находим быстро. Он спит на спине, рот слегка приоткрыт. На выдохе он издаёт лёгкий присвист, а на вдохе наполняет пространство громким раскатистым храпом. Подушка опускается ему на лицо с сумасшедшей силой, шумно рассекая воздух, точно выпущенная из пращи. Раздаётся глухой удар. Солдата вырывает из сна, как из едущего поезда. Он распахивает глаза и судорожно хватает ртом воздух.

– Не храпи, – почти ласково, с улыбкой говорит Санёк. Сержанта Шабалтаса складывает пополам от смеха, я смеюсь до боли в затылке, Тарасевич уже лежит в койке и содрогается от хохота, Козятников ржёт в голос. Я не могу понять, что нас так веселит, но это невероятно смешно. Жестоко, грубо, но смешно. Со смехом из меня как будто вылетает всë накопившееся за день напряжение, растворяется внутри что-то жёсткое и колющее.

  Наше веселье прерывает короткая и громкая команда Бандюка: «Смирно»! Козятников пулей выбегает к посту, Шаболтас мгновенно запрыгивает в койку. В дверях стоит полковник Толок. Внешне он очень похож на Луи де Фюнеса, только без юморного шарма. Напротив, набрякшие мешки под глазами делают его взгляд холодным и беспристрастным, как у белой акулы. Несмотря на жару его китель застегнут на все пуговицы, всем своим видом он олицетворяет фразу "настоящий полковник". Три большие звезды блестят золотом на каждом погоне, будто их только отполировали, фуражка с большой кокардой и гордо задранной тульей сидит на его голове, словно их родили уже слитно. Козятников делает три строевых шага, вытягивается в струнку и бодро подкидывает руку к берету.

– Дежурный по роте младший сержант Козятников, – рапортует он. Толок обрывает его взмахом руки.

– Без происшествий? – негромко спрашивает полковник.

– Так точно, трщ полковник, без происшествий, – вторит ему сержант.

  Толок, не глядя на сержанта, подходит к Бандюку.

– Фамилия, – пристально глядя в глаза солдату, произносит он.

– Бандюк, – слегка улыбается солдат.

– Наверное, рядовой Бандюк? – поправляет его Козятников.

– Рядовой Бандюк, – уже без улыбки повторяет тот.

– Расскажи мне…– полковник делает паузу и оглядывает Бандюка снизу доверху, – обязанности дневального.

  Замечаю, как Козятников закатывает глаза и мимолетно скалится в отчаянии.

– Дне.. Дне… – лепечет Бандюк.

– Дневальный назначается из числа… – вдруг овладев мастерством чревовещателя непонятно из какой части лица шепчет сержант. Толок поднимает указательный палец вверх и, почувствовав запах крови, приближается ещё на шаг к своей жертве.

– Днеавой обязан… – выдавливает наконец из себя Бандюк

– Кто? – переспрашивает полковник. Козятников закрывает глаза.

– Подневольный обязан…– выпаливает несчастный и снова сбивается.

– Подневольный? – Толок поворачивается к сержанту. Козятников открывает было рот, но благоразумно его закрывает и, вытянувшись, смотрит в глаза офицеру, – подневольный, – уже спокойно повторяет полковник, – надо запомнить, – он поправляет идеально сидящую фуражку и поворачивается к двери, – дежурьте, сержант, – говорит он, открывая дверь, – как, простите, ваша фамилия?

– Козятников, – выдыхает младший сержант.

– Дежурьте, младший сержант Козятников, – Толок улыбается одними глазами и закрывает за собой дверь.

– Подневольный, блядь!? – сержант срывает с себя берет и запускает его в Бандюка. Тот, не понимая такой вспышки ярости, в испуге ловит головной убор и отходит на пару шагов в сторону, – Гурченко! На пень! – орёт Козятников, – Бандюк – на óчки! Дежурим дальше, блядь! Сука! Подневольный! – он нервно усмехается, скривив лицо сочетанием ужаса, отчаяния и смеха и медленно идёт обратно к своему столу. Дежурство только перевалило за свой экватор.

Глава 4

Фламинго

 «Масло съели, день прошёл,

Старшина домой ушёл,

Дембель стал на день короче,

Всем дедам спокойной ночи.

Пусть приснится деду сон,

Как на дембель вышел он.

Бабу голую выносят

С пирогами на подносе.

Ящик пива, водки таз

И от батьки Лукаша указ

Об увольнении в запас.

Уважаемый дедушка,

 до вашего счастливого дня

Осталась совсем х*йня -

От ста до нуля.

Разрешите забрать ваше масло? »

– Ты, Огурец, молодец, всё запомнил, – внимательно выслушав меня говорит младший сержант Шабалтас, – будешь старшим. Сказку расскажешь всем и выучишь вместе сними, понятно, да? Спрашивать буду с тебя.

– Понятно, – обречённо соглашаюсь я.

– Вечером экзамен, – сержант загадочно улыбается и заговорщически подмигивает.

     В течение дня пересказываю сказку всему отделению, кроме меня это девять человек. К вечеру все уже знают незамысловатый стишок наизусть. Ну, почти все.

– Что, все выучили? – удивляется Шабалтас.

– Я старался, – скромно отвечаю я.

– Сейчас проверим, – как-то хитро щурится сержант и, расползаясь в довольной улыбке, тянет: – Бандю-ю-ю-к, – он знает слабое место отделения и бьëт точно в яблочко. Лицо его начинает светиться в предвкушении экзекуции.

– Масло съели, день… З.. Закон… Закончился совсем… – бормочет Бандюк.

– Огуре-е-е-ц, – ликует Шаболтас.

    Я переваливаюсь в проём между койками и отжимаюсь пятьдесят раз. Так повторяется несколько раз. Когда число доходит до четырёхсот отжиманий, Шабалтасу надоедает.

– Ладно, Огурец, тебя, смотрю, не за*бëшь, Довгалев, сказку!

    Довгалëв бормочет: «Масло съели, день прошёл… »

– Ладно, рапаны, отбой, я тоже спать, – Шабалтас встаёт с моей койки, и я наконец ложусь свободно, – Довгалëв, спи!

    Он вразвалку идёт в сержантское отделение, а мы производим долгожданный и вожделенный отбой.

– Довгалëв, ты чего сидишь? Ложись, – говорю я и накрываюсь простыней.

    Довгалëв некоторое время смотрит в окно, потом ложится. Его мы прозвали Фламинго. Эта глава о нём.

    Более неприспособленного к армии человека, чем он, сложно представить. Рост его позволяет шагать в первых рядах колонны, но хрупкое телосложение делает его похожим на фонарный столб, пострадавший от пожара. Когда он бежит, то так сгибает руки в локтях, что становится похожим на ощипанную птицу с отрубленными крыльями, которая, несмотря ни на что, пытается разогнать воздух своими кургузыми обрубками и взлететь. Лицо его с белëсыми бесцветными глазами напоминает мордочку лабораторной мыши, которую не кормили никогда. Зовут его Олег. Он неуклюж и неловок. Кожа его бледна настолько, что ожидаешь кроме голубых вен скоро увидеть и органы. Разговаривает он мало, друзей у него нет, на вопросы отвечает односложно и тихо. В этот раз он ответил сержанту правильно и не получил от язвительного Шабалтаса новых подколов. Довгалëв накрывается простыней и закрывает глаза. Сон у всего нашего отделения наступает быстро и стремительно, так же стремительно и неотвратимо разбивается он утренними лучами и громкой командой сонного дневального – «рота, подъём!»