Виктор Гросов – Ювелиръ. 1811 (страница 43)

— При таком раскладе мы обязаны перехватить его до городской черты, — буркнул Борис. — Нанести предупредительный удар, способный остановить вражеское наступление.

— Заслон необходим. — Фигнер потер подбородок. — Возникает другой нюанс. Бросаем резервы в новую бойню? Отступаем для перегруппировки?

— Ваше мнение?

Офицер ненадолго задумался.

— Повторный отход после генерального сражения оправдан при сохранении боеспособности армиии. Потеря управления вызовет хаос до подхода французов.

Борис процедил:

— Стало быть, рискнем.

Мрачный взгляд Фигнера уперся в меня.

Я целенаправленно подводил их к самому краю их военного кругозора. Пододвинув красные флажки вплотную к столичным пригородам, я осторожно добавил:

— Задачка. Исход сражения неочевиден. Обе стороны истекают кровью, русская армия отступает, Бонапарт оказывается у ворот Москвы. Расставляем приоритеты: судорожно ищем возможности для нового столкновения или сберегаем армию, избегая разгрома по частям?

В их глазах читалась абсолютная неготовность сдавать город. Именно на этом моменте я предложил прекратить. Пусть информация осядет, переварится, пусть поищут выход из исторического тупика.

…И вот теперь, шагая по улице, мы хранили молчание. Собеседники переваривали «игру». За весь вечер они не нашли прорех в моей логистике, и споткнувшись только о саму дикую идею французского марша на древнюю столицу. Задачка со сдачей Первопрестольной вызывает ступор. История помнит, как старый лис Кутузов решит эту проблему, пустив город по ветру. Эти двое до подобного святотатства пока не додумались.

Пришлось мысленно дать себе подзатыльник: легко быть гением стратегии, имея за плечами школьный курс истории. Но, внутри бурлила радость. Лед тронулся, наконец-то получалось сдвинуть с мертвой точки главную проблему эпохи в которую я попал.

Мы шли в молчании, спутники были глубоко задумчивы. Глядя на дорожку, автоматически прикидываешь проходимость обоза после хорошего ливня. Замечая уклон, высчитываешь потерянные на подъеме лошадиные силы, забывая о пейзажных красотах.

Задав быстрый темп, Борис шагал чуть впереди. Мы целенаправленно шли к месту стройки. То, что я видел, меня откровенно радовало, ведь мои чертежи благополучно пустив корни в землю.

На одной из боковых аллей снег оказался срезан до твердого наста, а по широкой дуге вытянулись вешки. Чуть дальше темнели штабеля бревен и свежий земляной накат. У края возились плотники в тулупах, хрипло ругаясь из-за сугубо нюансов укладки основания.

Трек. Мой личный испытательный полигон. В стенах ювелирного дома эта идея родилась почти случайно, по аналогии с идеальной оправой: сперва ощущаешь пустоту, затем резко осознаешь недостающий элемент. Машину мало собрать и завести. Ей требуется пространство для взросления, территория, где она станет полноценным механизмом вместо дорогой игрушки.

— Ваше сиятельство, времени вы даром не теряли, — заметил я.

Обернувшись, Борис продемонстрировал довольное лицо.

— Ради чего же еще вы слали чертежи? Точно не на память. Я рассудил, что начинать следует с самой наглой затеи. Пусть поначалу вся Москва смеется.

Переведя взгляд с меня на князя, Фигнер задумчиво прищурился. Юсупов пояснил:

— Круговая дорога.

— Испытательный ход, — поправил я.

Пройдя чуть дальше и встав на край расчищенной дуги, я оценил профиль. Легло идеально. Исключительно ради работы, наплевав на модные катания. Плавный вход в поворот, свободный выход, крепкое основание под серьезный вес. С правильным покрытием здесь можно будет вынимать душу из колес, осей, рессор и каждой заклепке.

— Здесь машина начнет писать доносы сама на себя, — произнес я.

Бровь Фигнера удивленно поползла вверх.

— В каком смысле?

— В самом прямом. На ровной аллее любая телега мнит себя венцом творения. Зато на повороте, при хорошей скорости и предельном износе, она никчемна. Поведенная ось, слабая рама — дефекты полезут наружу в первый же день.

Кивнув на плотников, Юсупов добавил:

— Я велел не жалеть места. Затевать стройку ради игрушки бессмысленно.

Внутри разлилось приятное тепло. Архангельскому предстояло превратится в полигон.

Не отрывая взгляда от расчищенной дуги, Фигнер поинтересовался:

— Как будете объяснять подобное соседским зевакам?

— Просто, — усмехнулся Борис. — Молодой князь повредился рассудком на почве механики, выстроил в парке круг для самобеглых колясок. Половина Москвы сперва вдоволь насмеется, затем лично примчится глазеть на диковину.

— Остальные же сочтут происходящее очередной барской блажью, — закончил я мысль.

Мы двинулись дальше. За поворотом вырастал длинный сарай с открытым пока каркасом и участками свежего теса. Снаружи — скучная хозяйственная постройка. Поставили ее на редкость толково: удобный подъезд, близость к дому, надежная защита со стороны древесной посадки. Главное достоинство конструкции заключалось в ее незаметности. Здание органично растворялось в пейзаже.

— Внутри пока грязно, идут работы, — пояснил хозяин. — Я приказал первым делом поднять стены и крышу, оставив внутренние премудрости на потом.

Окинув постройку цепким взглядом, Фигнер задал очередной вопрос:

— И каково его назначение?

— Укрытие для того, что нельзя держать под открытым небом, — отрезал я.

Офицер усмехнулся:

— Весьма осторожный ответ.

Секрет Полишинеля, конечно. Здесь планировалось собирать, чинить, разбирать и прятать технику вдали от досужей публики.

Мы спустились ниже, к участку с плотным и потемневшим снегом. Колышки здесь торчали гораздо гуще. Очевидно, Юсупов успел прогнать землемеров с рабочими за пределы кольца, ориентируясь на мои старые наброски.

Остановившись на краю низины, я с удовольствием оглядел территорию, которой по весне предстояло превратиться в первородную грязь.

— Пожалуй, это место нравится мне больше всего, — произнес я.

— Выглядит на редкость мерзко, — констатировал Фигнер.

— В том-то и прелесть. На бумаге любая телега катится идеально. Зато в глине раскроются ее ходовые качества, способность проехать в пересеченной местности. Пройдет здесь — значит, механизм жизнеспособен. Встанет намертво — получим этот урок рядом с кузницей, избежав поломок на тракте под вражеским огнем.

Юсупов, судя по всему, уже вошел во вкус подобной логики.

— Изначально я планировал выровнять местность, — признался князь. — Позже передумал. Пусть остается гиблым местом. Так принесет больше пользы.

Я с искренним уважением посмотрел на молодого аристократа.

Фигнер был задумчив. Архангельское не казалось ему гнездом богатого рода. Думаю, это он понял.

Продолжая путь вдоль опушки, я явственно различал зарождающуюся двойную жизнь парка. Обыватель увидел бы здесь банальную перестройку. А вот знающий человек — подготовку плацдарма. Широкая просека между деревьями, замаскированная под прогулочную аллею, подходила для скоростных прогонов. Небольшое возвышение сбоку так и просилось стать наблюдательным пунктом. Дальний, едва тронутый край территории определялся как сектор для стрельб или отработки сложных маневров.

Шагая по хрустящему снегу, я радовался превращению Архангельского из абстрактного пункта в моих записях в нечто осязаемое. Помнится, расчерчивая лист на колонки «Тверь» и «Архангельское», правая половина казалась мне дерзостью. Но тем интереснее наблюдать за всем этим.

Масштаб проделанной Борисом работы откровенно радовал. Юсупов был хорош.

Двойная жизнь Архангельского пульсировала все отчетливее. Обыватель видел усадьбу с молодым сумасбродом, внезапно решившим перекроить парк под охоту, скачки и механические причуды. А для посвященных каждый клочок этой земли приобретал тактическое назначение.

На пригорке, откуда открывался превосходный вид на перелесок, высилась свежая деревянная вышка. Внизу сруб на массивных стойках. Угол взят грамотно, сектор простреливается взглядом целиком, на просторной площадке легко поместятся двое, совершенно не мешая друг другу.

Остановившись, Фигнер прищурился на строение.

— Охотничья?

— Разумеется.

Он коротко рассмеялся:

— Судя по всему, вас ждут весьма воинственные забавы.

— Барские развлечения, — я пожал плечами. — Заодно с этой верхотуры прекрасно видно движение цепи, потерю строя, сбитое дыхание и неумение использовать укрытия.

Князь взмахнул рукой, очертив солидный кусок территории:

— Отсюда как на ладони просека, лощина и дальний угол под стрельбы.