Виктор Гросов – Ювелиръ. 1811 (страница 34)

Отбросив ручку, я зашагал вокруг стола, ритмично постукивая саламандрой по половицам.

С одного края — Жозефина. Память, чувственность, женская половина заказа.

С другого — Наполеон. Титаническая Фигура, подмявшая под себя весь ее мир.

Этим двоим суждено существовать в золоте только поочередно. Один образ неминуемо вытесняет другой, собираясь из его разрушенных линий. Вся суть их изломанной истории пряталась в этой оптической игре, пусть сама заказчица и прочтет ее по-своему.

— Мастер, — тихонько позвал ученик. — Зачем такие сложности? Можно ведь расположить две миниатюры рядышком.

— Смертная тоска.

Пацан смущенно потоптался, однако любопытство пересилило:

— Почему тоска-то?

Глядя на него, ответ я формулировал скорее для самого себя:

— Разместить портреты рядом — удел примитивной решений. Нам требуется загадка без готовых ответов на блюдечке. Иллюзия полного понимания, сменяющаяся новым откровением при легком повороте.

Засопев, Прошка вряд ли по-настоящему понял, зато серьезно кивнул:

— Прямо как с живыми людьми.

Я криво усмехнулся:

— В точку. Как с людьми.

Дальше дело пошло бодрее. Я принялся клеить грани макета в объеме. Первые попытки закономерно отправились в мусорную корзину. Овал лица Жозефины бессовестно плыл, профиль корсиканца выпирал невпопад, анфас выглядел откровенным уродством. Пришлось переделывать заново. И еще раз.

На пятом варианте геометрия наконец-то сошлась.

Сместив конструкцию под лампу, я легонько довернул основание.

Фронтально — мерцающий хаос полос.

Смещение влево рождало из ряби мягкий женский лоб, скулу и губы. По крайней мере так я представлял себе Жозефину. Нужно будет раздобыть ее портрет. Да и С Бонапартом надо бы тоже повозиться.

Поворот вправо стирал прежние черты, обнажая тяжелую челюсть и упрямый подбородок императора.

Фокус сработал даже на бумаге. Представить на его месте золото с эмалью, драгоценными камнями в глазах и грамотными тенями оказалось настолько легко, что губы сами разъехались в довольной ухмылке.

— Готово, — резюмировал я.

Обойдя стол кругом, Прошка изучил макет со всех сторон.

— Батюшки святы… — благоговейно выдохнул он.

— Мотай на ус: добротная вещь обязана сперва озадачить владельца, и только потом доставлять радость.

— Это Жозефине отправим?

— Ей, ей.

— А мужик… Бонапарт, значит?

Подняв на него глаза, я удовлетворенно кивнул. Растет смена.

Специфика заказа требовала стопроцентного портретного сходства. Приблизительные силуэты не годились, особенно в случае с Наполеоном. Лицо императора тиражировалось тысячами в десятках вариаций: от античного профиля до одутловатой физиономии зажиточного лавочника. Требовался канон.

Подвинув чистый лист, я приготовился строчить письмо. Оно вышло сугубо деловым: «Для должного исполнения высочайшего заказа мастер нижайше просит предоставить эталонные изображения их величеств, дабы избежать прискорбных искажений в столь тонкой работе».

Минимум слов, никаких двусмысленностей. Заодно этот рабочий момент служил отличным способом прощупать почву и вежливо напомнить дипломату о моем существовании. Учитывая слухи о спешных сборах посольства и запахе паленого вокруг Коленкура, подобный запрос точно привлечет его внимание.

Запечатав конверт, я протянул его Прошке, который передал послание курьеру.

В моем воображении заказ Жозефины был готов. Настольная драгоценность сочетала в себе черты памятного сувенира и крошечного домашнего алтаря, рассчитанного на созерцание в полном одиночестве. Овальное основание с мягко срезанными боками идеально ложилось в ладонь. Высокий свод собирался из узких золотых граней, имитирующих тесные складки тяжелой ткани. Промежутки между ними заполнялись тонкими полосами эмали: молочной, серо-голубой, теплой золотистой, чуть дымчатой. Прямой взгляд ловил лишь хаотичную рябь света. Доворот влево рождал из этого хаоса лицо Жозефины. Смещение вправо собирало профиль Бонапарта. Отлично.

Образы выплывали постепенно. Сначала глаз цеплялся за блики, линию щеки, лоб, тень у рта, и лишь затем мозг достраивал целую картину.

Глядя на картонный прототип, я вдруг вспомнил браслет Элен. Память у ремесленника живет в кончиках пальцев. Единожды придумав удачный замок или скрытую полость, руки рефлекторно ищут похожий ход в следующей работе.

Сделать такое же? Возникла идея. Потайной отсек требовался ради смысловой нагрузки. Причем прятать его следовало в самом неочевидном месте, внизу, под общим ритмом фигур, подальше от шаловливых ногтей потенциальных зевак. Нижний пояс не должен был оставаться гладким. Верх работал светом, низ обязан держать композицию воедино. Соответственно, по краю пускался тонкий хоровод женских фигурок.

Фигурок? Точно! Легкий орнамент, передающий движение ткани, изгиб руки, поворот головы. Непосвященный наблюдатель заметит изящную резьбу и эмалевые вспышки. Это будет интересно. Вроде и мозг пытается уловить замысел, но архаика все губит.

Одна из этих фигуристых девушек будет служить ключом. Фигурка будет сдвигаться вдоль скрытого паза буквально на толщину ногтя, освобождая внутренний зацеп и открывая крошечную нишу в основании. Ровно под свернутую трубочкой записку. Либо под порцию порошка — в зависимости от степени испорченности зрителя. Именно этой двойственности я и добивался.

Вооружившись кулибинской ручкой, я принялся распределять задачи между подмастерьями. Их у меня теперь достаточно под любые задачи. Варвара — умница, постаралась.

Старшему слесарю достался каркас основания и направляющая под скрытый ход. Здесь требовался специалист, чувствующий толщину волоса. Дашь слабину — фигурка загуляет, сузишь паз — застрянет.

Чеканщик получил нижний пояс с фигурами для черновой проработки ритма и массы.

Эмальер занялся цветовыми пробами. Предстояло выяснить поведение теплого белого рядом с серо-голубым и проверить дымчатую прозрачную эмаль на предмет поглощения света.

Младшие сели вырезать очередную партию шаблонов для финальной выверки углов.

Прошка завороженно слушал, наслаждаясь превращением абстрактной идеи в конкретную драгоценность.

— А моя какая забота? — подал он голос.

— Твоя забота — ноги и глаза. Ногами курсируешь между верстаками, глазами отслеживаешь чужие косяки. Суть же знаешь, поэтому поймешь возможные ошибки. Все пробники тащишь прямиком ко мне.

Пацан важно надулся, осознав вес новой должности.

Подозвав старших мастеров, я разложил макет и обозначил каждому его фронт работ.

— Оставьте мысли о прекрасном, сосредоточьтесь на дисциплине, — скомандовал я. — Верх живет строгим углом, низ — ритмом. Секретный отсек открывается бесшумно.

Склонившись над эскизами, мужики притихли. Отличный знак. Сталкиваясь с по-настоящему сложной задачей, профи замолкает и просчитывает варианты.

— Лицо полностью под эмаль пустим? — нарушил тишину эмальер.

— Частично на эмали, частично на ребре. Заливать все краской нельзя — получится мертвечина. Нужен тонкий переход между играющим светом золотом и поддерживающим фоном.

— С бабой возни меньше выйдет, — пробасил чеканщик.

— Зато мужской профиль извольте не упрощать. Ему запрещено лезть на передний план раньше срока.

Я продемонстрировал им смену лиц. Спецы переварили увиденное в уважительном молчании. Вещь их явно зацепила, а без веры мастеров в изделие начинать работу бессмысленно.

Быстро сделали основание. Я вырезал временную направляющую, установил фигурку, проверил ход. Туговато. Сняв деталь, прошелся напильником, вернул на место. Теперь конструкция двигалась чересчур легко. Тайник, срабатывающий от случайного касания, не тайник.

Прошка исправно подкидывал то новую полоску металла, то пилку, вовремя пододвигая свечу. И ни разу не сунулся под локоть с дурацким вопросом.

Возня с механикой совершенно не мешала фоновым размышлениям о записках и ядах. Тайник нес интересную функцию. Добравшись до Жозефины, а затем и до нужных глаз, предмет передаст послание. Форма служила отличным ответом.

Ближе к ночи основание ожило. Пусть в черновом варианте, зато фигурка сдвинулась, скрытый зацеп освободил микроскопическую внутреннюю крышку. Отсек распахнулся с благородным шорохом.

— Приемлемо, — констатировал я.

Заглянувший через мое плечо Прошка уважительно цокнул языком:

— Красиво.

Он собрался добавить что-то еще, однако хлопнувшая внизу дверь перебила разговор. Вскоре в мастерскую ввалился курьер с увесистым пакетом.

В глаза бросилась французская печать. Взломав сургуч, я извлек содержимое на свет.