Виктор Гросов – Ювелиръ. 1811 (страница 33)

Наличие мышьяка Воронцов подтвердил. А вот о втором яде он не проронил ни звука. След второй дряни либо не нашли, либо намеренно придержали язык за зубами. Оба варианта оптимизма не внушали.

Так мы и существовали. Днем — работа. Вечером — пара оброненных фраз. По капле, минуя прямые вопросы и чиновничью важность, постепенно складывалась общая картина.

Элен держали под строгой охраной, почти никого к ней не пуская. Наружу шла удобная версия про внезапную слабость. С Коленкуром дела обстояли еще интереснее.

В очередной вечер Воронцов немного задержался. Лицо его оставалось как всегда безэмоциональным, однако резкий жест, с которым он стянул перчатки и бросил шляпу на кресло, выдавал напряжение. Опираясь на трость, я приготовился слушать.

— У французов суета, — бросил он, едва Варвара Павловна вышла распорядиться насчет ужина.

— Какого рода?

— Дорожная. Людей гоняют, пакуют сундуки, явно начал собираться.

— Коленкур уезжает?

— Похоже на то.

Я задумался, Алексей Кириллович ведь посвящает меня в информацию, которую я не должен знать. Не думаю, что он все это говорит только из дружеских чувств.

— Внезапно потянуло домой?

— А ты бы на его месте не захотел?

Усмехнувшись, я парировал:

— Лично я на его месте вообще в это не лез бы.

— Легко рассуждать, сидя у своей печки. Люди его положения редко могут позволить себе простые решения.

Тут он был прав. Впрочем, мысль о дорожных сборах посла не давала мне покоя. Воронцов это отлично видел.

— Не спеши делать выводы, — посоветовал он. — Собираются иногда из-за сущих пустяков. Хотя пустяки у дипломатов, сам понимаешь, весьма специфические.

— А сам-то что думаешь?

Чуть пожав плечом, он ответил:

— Думаю, человек его ума превосходно чует ветер. А он сейчас меняется.

Больше он не сказал ничего. Да больше и не требовалось.

Уже на выходе, пока Варвара Павловна куталась в шубку, Воронцов вдруг задержался. Его взгляд неуловимо изменился.

— Григорий Пантелеевич, — негромко окликнул он.

— Слушаю.

— Имей в виду…

Я напрягся.

— То, что случилось, давно не частная история. Поэтому любая неосторожная болтовня сейчас может обойтись слишком дорого.

Слова прозвучали с искренней дружеской тревогой. Я это расценил как четкий намек, сам того не желая, я одной ногой наступил на политику.

— Понял тебя, — кивнул я.

— Вот и отлично.

После закрытия для посетителей ювелирный дом снова становился обычным. Прошка сопел над верстаком, старшие мастера прибирали свои рабочие места.

Жизнь катилась по накатанной колее.

Мысли крутились вокруг сборов Коленкура, мышьяка и второго, бесследно исчезнувшего яда. Воронцов явно говорил далеко не все. А сама Элен, лежа под строгим надзором, наверняка уже плела новую паутину.

Заказ Жозефины долго лежал на задворках сознания бесформенным комом. О таком, разумеется, не забывают, тем более сроки уже горят. Однако при каждой попытке подступиться к эскизам перед глазами неизменно возникали то Элен, то Коленкур, задвигая ювелирное дело в дальний угол. Дальше тянуть было нельзя. Без полного погружения в работу оставалось только бродить по комнатам в параноидальном ожидании беды. Подобное поведение не приемлемо, пора браться за инструмент.

В очередное утро я направился в мастерскую. В предрассветные часы разум чист от повседневной шелухи.

Я попросил Прошку поставить на большой стол бумагу, нож, линейку, тонкий картон, пяток медных полосок, все лишнее я смахнул на край. На этапе поиска формы чужой инструмент мешает.

Прошка тенью вился поблизости. Умница пацан, успел усвоить разницу между дурным настроением мастера и глубокой задумчивостью.

— Подойди-ка, — позвал я, сверля взглядом чистый лист.

Ученик вырос рядом.

— Наша задача — создать вещь с секретом. Слева человек видит одно лицо, справа — совершенно иное. При взгляде же в лоб перед ним предстает сплошная бессмыслица.

Прошка озадаченно насупился и подался вперед.

— И как же такое сотворить?

— Следи за руками.

Взяв полоску плотной бумаги, я поставил ее на ребро. Рядом пристроил вторую под легким наклоном, затем третью. Образовалась мелкая ломаная грядка, напоминающая тесно сдвинутые ширмы.

— Замечаешь что-то?

— Замечаю. Правда, пока ничегошеньки не понимаю.

— Смотри дальше.

Быстро мазнув ручкой по левым граням ребер одним узором, я нанес совершенно другие штрихи на правые. Затем развернул конструкцию к ученику.

— Теперь оценивай отсюда.

Он послушно склонился над столом.

— Ага… тут будто одна сплошная линия.

— Меняем угол.

Я повернул конструкцию.

— Ого! — восторженно выдохнул пацан. — Совсем другая линия.

— В этом и кроется весь фокус. Только вместо простых линий мы спрячем туда портреты. Причем сразу два.

Придвинув новый лист, я принялся набрасывать фактуру самой поверхности. Требовалась вещь объемная, уютно лежащая в ладони. Эдакий предмет для личного пользования.

Бумага быстро покрывалась узкими вертикальными гранями. Линии шли легкой волной, задавая живой ритм струящейся ткани или плотно пригнанных золотых лент. Прямой взгляд встретит красивую бессмыслицу. Стоит чуть довернуть предмет влево, как из золотого хаоса выплывет женский овал, лоб, линия рта. Жозефина. Поворот вправо заставит линии разойтись, собирая знакомый до оскомины жесткий профиль Бонапарта.

Грубый эскиз сменился чистовиком. Третий вариант уже учитывал поведение металла под резцом, блики эмали и коварство света, способного сожрать половину рельефа без правильных теней.

Наблюдавший за процессом Прошка явно начал улавливать суть.

— Колдовство получается, — завороженно пробормотал он.

— Ошибаешься. Обычная оптическая иллюзия. В магию верят лентяи.

— Значит, прямо смотреть не надо?

— Именно. Исключительно золото, узор и путаница. Смысл придется понять правильным ракурсом.

Выдав эту тираду, я осекся.

Идеальное попадание. Заказ требовал создания вещи с характером, отказывающейся выдавать секрет с первой секунды. Она потребует времени, внимания и чертовского терпения. Французская публика обожает моментальный эффект, изящный смысл на поверхности. Здесь же глубина должна раскрываться постепенно.