Виктор Гросов – Ювелиръ. 1811 (страница 36)

— Позволите?

— Разумеется.

Он аккуратно взял изделие и повернул к свету. Сперва скользнул взглядом по блестящей ряби поверхности. Стоило чуть сместить руку, как из золотого хаоса плавно выплыл профиль Жозефины, бриллианты стали ее глазами. Еще один неуловимый поворот — императрица исчезла, и явился Бонапарт. Быстро он схватил суть.

Он меня удивил своей догадливостью. Я искал в его лице хоть малейший отблеск запрятанных эмоций, но как-то не ладилось.

— Любопытно, — произнес он наконец. — При прямом взгляде уловить суть практически невозможно.

— Такова задумка, — кивнул я. — Первый взгляд должен зацепить внимание. Разгадка приходит позже.

Посол вновь медленно повернул вещицу.

— Вы намеренно развели их по разным сторонам.

— Вместе они начали бы конфликтовать, мешая восприятию.

— Значит, идея поочередного появления родилась сразу?

— Лепить две миниатюры рядом, выдавая это за глубокую мысль, слишком банально. Здесь же выстроена иная логика: одно лицо, затем другое. Между ними пролегает время. Я думаю, текущее положение дел именно так и выглядит, если смотреть на все это философски.

Коленкур оторвал взгляд от золота и посмотрел прямо на меня.

— А вы философ, мастер.

Я не смог уловить интонации. То ли вопрос, то ли утверждение.

— В любой хорошей работе заложено суждение мастера, — парировал я. — Пускай внешне все выглядит как обычная, аккуратная пайка золота.

Француз тихо усмехнулся.

— Бонапарт вышел жестче, — заметил он, переводя разговор.

— На парадных портретах лица всегда облагораживают, — отозвался я, будто защищал свою работу. — Монархам эта лесть особенно вредна. Красивый классический профиль меня не интересовал. Требовался живой человек.

— И вы видите императора именно таким?

— Я вижу ум. Этого у него не отнять.

Спорить Коленкур не стал. Снова начал вращать изделие, изучая детали с удвоенным вниманием.

— А нижний ярус? — он указал пальцем на основание. — Фигуры служат для чего-то?

Ага, так я и сказал тебе какую фигуру сдвинуть.

— Ритм, фиксация взгляда.

Сказанное было почти правдой.

Коленкур вернул изделие в футляр. Эту деталь я мысленно зафиксировал. Не спихнул обратно со скучающим видом, а бережно уложил, признавая ценность завершенного труда. Значит, принято.

Опустившись обратно в кресло, посол дал мне возможность оглядеть кабинет. Здесь чемоданный дух ощущался больше всего. В соседнем кресле дожидалась своего часа тяжелая дорожная шуба. На письменном столе возвышались две внушительные стопки бумаг, стянутые кожаными ремнями. В углу притулился длинный тубус. При всем этом сам хозяин излучал спокойствие.

— Похоже, мой визит оказался на редкость своевременным, — заметил я.

— Что вы имеете в виду? — уточнил француз.

— Ваш дом уже живет дорогой.

Коленкур перевел взгляд с меня на бумаги, затем на футляр с императорским заказом.

— От вашего внимания сложно что-либо утаить, барон.

Я промолчал. Нужно будет сообщить Воронцову, что посол на низком старте. Возможно, это ценная информация.

— Изделие превосходно, — подытожил Коленкур.

За деньгами Коленкур слугу отправлять повременил.

— И все же, барон. Почему Бонапарт выглядит именно так? На картине, что вы затребовали, он в парадном мундире. При этом, он смотрит гордо, как вы его уже делали в предыдущем заказе императрицы. Сейчас же, он… — посол задумался, — жесток. Да, наверное, это верное слово.

— Официальных портретов императора в избытке наделают и без меня.

Вот ведь пристал, окаянный. Или он время тянет? Денег зажал что ли? Я нахмурился. Не рассчитывал здесь задерживаться.

— Отбросим политес, — заявил Коленкур. — Чем вам помешал классический образ?

Я еле сдержался от того, чтобы не закатить глаза.

— Своим удобством, — отозвался я. — Комфортный Бонапарт теряет суть. Скроить из него типичного монарха проще простого: добавить лицу покоя, стереть внутреннюю лихорадку, смягчить линию рта и напустить во взгляд монументальной важности. Выйдет вполне приличный государь. Однако такой человек никогда бы не взял Европу за горло.

Коленкур слушал удивительно внимательно.

— Продолжайте.

— Полководец в нем — несущая конструкция. Стоит извлечь этот стержень, как весь образ рассыпается. Императорская власть Наполеона проросла корнями прямо из войны, навсегда отпечатавшись в чертах лица. Этот человек привык держать в поле зрения сразу несколько направлений, просвечивая взглядом стены. Убери эту цепкость — останется безжизненный слепок. Подобным добром Париж и так завален по самые крыши. Да и делал я уже его таким, вы сами заметили, каким он был в предыдущем заказе.

Чуть склонив голову, Коленкур заметил:

— Ваши суждения выдают человека, наблюдавшего императора непосредственно в войсках.

— Все проще. Хороший ювелир понимает механику устойчивости массивных фигур. Они, фигуры, никогда не висят в воздухе. Фундаментом всегда служит окружение. В случае Бонапарта таким монолитом выступает армия. Точнее, конкретные люди, держащие на своих плечах всю структуру.

— Маршалы.

Хм, так глубоко я не заглядывал в своих суждениях. Вернее заглядывал, когда намерился создать оружие для их отстрела. Но конкретно в этом заказе, работал по наитию. Дай уже мои деньги, Коленкур, да и пойду я. Иначе вспомню, что ты хотел убить Элен и тогда пункт назначения у тебя будет совершенно иным.

— Именно.

Повисла короткая пауза.

— Вы сумели меня заинтриговать, — произнес француз. — Местные обыватели, рассуждая о наших войсках, склонны принимать блеск за мощь. Либо же огульно отказывают французам в любых талантах. Ваш подход принципиально иной. Откуда он?

Пожав плечами, я перехватил трость поудобнее. Он хочет светского разговора о нашем враге? Ну пусть так, поддержу:

— Самообман ради душевного комфорта обходится слишком дорого. Силу врага необходимо знать. Слабые места требуют дотошного изучения. Иначе за слепоту салонных болтунов придется расплачиваться солдатскими жизнями на поле боя.

Пальцы Коленкура отбили короткий ритм.

— Хорошо. Сыграем в открытую. Кто из маршалов, на ваш взгляд, является ключевым в армии?

Беседа ушла в какой-то сюр. Или он решил напоследок, перед тем как уедет, раскусить мой замысел с отстрелом наполеоновских маршалов и генералов? Кто ему мог об этом сказать? Да никто, знают только проверенные люди. Что же, сыграем по твоим правилам, посол.

— Эталоном надежности я бы назвал Даву, — ответил я без колебаний. — Пускай он и лишен обаяния. Зато этот человек способен держать в кулаке огромные массы войск. Подобным натурам чужда импровизация. Их стихия — дисциплина, точность и привычка выжимать из подчиненных те же соки, что и из самого себя. Именно на таких людях и зиждутся реальные победы.

Я говорил правду. Ведь именно этот маршал был особенно выдающимся. Взгляд дипломата стал изучающим.

— Занятно. Во Франции Железного маршала откровенно побаиваются, предпочитая любить на расстоянии.

— Здравый подход. Искать в нем объект для обожания бессмысленно. Но случись мне доверить кому-то судьбу корпуса, я бы без раздумий выбрал Даву. Любой расфуфыренный красавец с громкой фамилией провалил бы задачу.

— Стало быть, к Мюрату вы симпатии не питаете.

— Я подобного не утверждал. Талант Мюрата незаменим во время стремительного броска. Его задача — заражать массы первобытной яростью, ломая вражеские порядки одним своим явлением. Существует особая порода храбрости, работающая как самостоятельное оружие. Это всецело его епархия. Проблема в том, что на голом кураже масштабные кампании не выигрываются. Для марафонской дистанции, требующей скрупулезного расчета и дьявольского терпения, требуются совершенно иные инструменты.

Коленкур позволил себе короткую усмешку. Ой, Толя, куда тебя понесло? Зачем ты все это говоришь? А посол хорош, развязал мне язык. Наверное, надо с кем-то из своего круга поговорить об этих маршалах, раз языку неймется поболтать про них. Я мысленно прикусил язык.

— Редко кому удается обесценить блеск французской кавалерии столь обыденным тоном.