Виктор Гросов – Ювелиръ. 1811 (страница 29)

— Жениться бы вам, Григорий Пантелеич. Барон ведь уже.

Я удивленно на нее уставился. Этого только мне не хватало. Сватать будет? Я неопределенно махнул рукой и направился к карете.

Снег искрился. Забираясь в экипаж, я вспомнил слова старушки Шарлоты. Да не, бред же. Ну куда мне жениться? Тут война на носу.

Дом Элен был похож на охраняемый объект. Мимолетом я отметил его необычность, здание будто стояло на распутье, выбирая между статусом жилого особняка и ролью упрямого памятника пережитому пожару.

Доступ к крыльцу преграждали люди Юсуповых. Цепкие взгляды этих ребят гарантировали отсутствие посторонних. Опознав меня, один из стражей посторонился.

Ивана после недолгого осмотра, пропустили вместе со мной. Зайдя внутрь, я направился по ступеням.

Внутри царила тишина. Дом будто прислушивался к собственным внутренностям: где-то в глубине застонала половица, прошелестели чьи-то осторожные шаги, за дверью звякнуло стекло.

Вынырнувший из бокового прохода Беверлей выглядел скверно. Всклокоченные волосы, запятнанный жилет, стойкий запах уксуса и молока от рук — типичный облик измотанного врача.

Перехватив поудобнее трость, я выжидающе на него уставился. Иван встал неподалеку.

— Быстро вы приехали, — констатировал доктор.

— Рванул сразу, едва узнал, что Элен полегчало.

— Надеюсь, обойдется, — отозвался Беверлей.

Я чуть расслабился.

— Насколько худо дела?

— Было очень скверно. Сейчас наметился сдвиг, хотя состояние остается тяжелым. Доставь вашу записку чуть позже, шансы бы исчезли.

Произнесено это было без малейших попыток польстить.

— Значит, успели.

— Да, вычистили достаточно дряни. Дальше все зависит от ее организма. Вода крошечными порциями, покой, тепло, строгий надзор. Всякие героические средства и толпы советчиков исключаются. Последних я уже выставил за дверь.

— Правильное решение.

— В окружении взволнованных болванов я всегда прав, — буркнул он, добавив следом: — В себя приходит урывками. Долгих бесед не допущу.

— Не до разговоров сейчас.

Врач посторонился, пропуская меня вперед.

Маленькая комната освещалась одной лампой и парой свечей, на стуле пристроился таз с водой. Элен покоилась на высоких подушках. Заострившееся лицо, прилипшие к вискам пряди, потрескавшиеся губы. Передо мной лежала обычная женщина, которую вытащили с того света.

Опустившись на стул у кровати, я бросил взгляд на ее руку поверх одеяла. Узкая, неподвижная, почти прозрачная. Пальцы сами дернулись накрыть ее ладонью, здравый смысл вовремя притормозил этот порыв. Сон ей сейчас необходим, чтобы организм восстановился.

Разглядывая ее лицо, в голову лезли мысли о тех, кто покушался на нее. Удар готовил явно знающий человек, либо кто-то пользовался услугами профессионала.

Еще и эта дуэльная история. Лодыгин со своим секундантом начали представление подозрительно вовремя, отсекая меня, Толстого и Воронцова подальше от залы. Подобные совпадения очень странно выглядят.

Кому выгодна ее смерть?

Воронцов, конечно, усердно открещивался от причастности людей Сперанского к поджогу. Допустим. Я вполне допускал его искренность.

Проблема заключалась в механике больших политических дел: фигуры высокого полета редко контролируют весь грязный путь собственного замысла до конечного исполнителя. На этой дороге всегда толпится слишком много чужих рук. Одни подслушивают, другие выслуживаются, третьи творят добро такими методами, от которых потом за версту несет гарью.

Мерзкие версии сводились к двум вариантам.

Первый: действовали враги Сперанского, выбивая людей из его окружения.

Второй: удар нанесли со стороны самого госсекретаря исключительно из соображений «государственной пользы», позволяя политикам хлопать честными глазами.

Обе теории вставали поперек горла. Тем не менее, Элен оставалась жертвой.

На кровати послышался шорох.

Я подался вперед. Ее веки дрогнули и тяжело приподнялись. Мутный, блуждающий взгляд выныривал из глубокого забытья. Сперва она не узнала ни убогую обстановку, ни моего лица. Затем фокус на секунду прояснился.

По пересохшим губам скользнула жалкая, едва заметная усмешка.

— Вы… добрались, — выдохнула Элен.

— Как видишь. И я недоволен поводом для визита.

Голос звучал ломко и с долгими паузами.

— Я… рада.

Хотелось выдать нечто умное, спасительное, но я просто наклонился ближе и тихо произнес:

— Выкарабкаемся.

Закрыв глаза на миг, словно аккумулируя крохи сил, Элен открыла их снова.

Во взгляде Элен исчезла мутная пелена боли. Это было хорошим принаком.

Подавшись вперед, я полушутя шикнул:

— Не смей больше так меня пугать.

Грубовато, зато честно. На изящные формулировки сил совершенно не осталось.

Уголок ее потрескавшихся губ дрогнул.

— Постараюсь… — выдохнула она.

— Никаких «постараюсь». Просто не смей.

Словно собирая крохи сил, Элен на миг прикрыла веки.

— Вы… сердитесь.

— Еще как, — мрачно подтвердил я. — На тебя, на себя, на весь этот проклятый бал и на половину Петербурга в придачу.

— Значит… все по-прежнему.

Я потер лицо ладонью и заставил себя сфокусироваться.

— Слушай внимательно. Сейчас разговаривать много нельзя, Беверлей мне не простит этого. — Элен чуть прикрыла глаза. — Элен, я успел забрать твой бокал вместе с осколками.

Взгляд девушки резко прояснился.

— Вот как?

— Да, изучил.

Она ждала продолжения.

— В вине была отрава, — произнес я. — Это факт.

Элен медленно опустила ресницы. Что странно, она не удивлена. Никогда, наверное, не пойму женщин.

Я задумчиво добавил:

— Удивляет то, что я готовился увидеть банальный выбор для подобных дел, мышьяк. Увы, использовали нечто иное.

Ее глаза распахнулись еще больше.